ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Каландрилл переполошился не на шутку, опасаясь, что от колдовства на его друга нашло затмение: лишь только боль отступила, Брахт снова как-то по-волчьи осклабился, словно в страдании находил удовольствие.
Повернув, всадники вдруг обнаружили, что стоят на выступе, нависающем над Шемме. Меж высоких черных скалистых берегов река серебрилась под лучами солнца. Отрог, по которому они не так давно проехали, поворачивал на северо-восток навстречу Кхарм-Рханне, где на скалах раскинулся Нхур-Джабаль. Тропинка змеилась вниз к небольшому скоплению домов. Склоны, смотревшие на север, были голы.
Аномиус усмехнулся и пришпорил мерина. Брахт же придержал свою лошадь и крикнул:
— Будь осторожен, колдун.
Аномиус снова напустил на него колдовство, и опять керниец заулыбался ужасной улыбкой.
Когда путники достигли берега реки, солнце уже садилось за вершины гор; долина потемнела, но еще не настолько, чтобы нельзя было ехать; на берегу виднелись лодки. Аномиус направился к причалу, и его мерин гулко стучал копытами по камням дороги, огибавшей селение.
И тут прямо перед ним, как из-под земли, выросло три всадника. Колдун резко натянул поводья. Сивый мерин отпрянул, Аномиус с трудом удержался в седле, но, остановив его, вдруг с неожиданной ловкостью соскочил на землю.
Брахт рассмеялся, и Каландрилл вытаращил глаза: на лице кернийца читалась тайная радость, губы его были сложены в волчью ухмылку. Каландрилл перевел взгляд на тех троих всадников, что стояли перед Аномиусом, — двое высоких, а третий маленький. На всех — черно-серебристые халаты с каббалистическими знаками; на головах — тюрбаны, заколотые серебряной звездой. Оружия у них не видно, да в нем, видимо, и не было необходимости. Они подняли руки, вспыхнул свет, и камень на шее у Каландрилла яростно засветился, а воздух стал тяжелым от запаха миндаля.
— Ты бросаешь вызов тирану?
Каландрилл не мог бы сказать, кто из тех троих произнес эти слова, ибо их губы шевелились в унисон.
— Ты хочешь избежать его суда?
— Ты надеешься пройти мимо нас?
Вопросы прозвучали как раскаты грома.
Лошадь Каландрилла встала на дыбы, но тут он почувствовал на себе руки Брахта, бесцеремонно стаскивавшие его с седла. Аномиус яростно взвизгнул и собственным огнем отразил огонь, посланный на него шестью поднятыми вперед дланями. Каландрилл в страхе упал рядом меченосцем, лошади заржали и бросились прочь от того места, где бледный свет столкнулся с красным и раздался взрыв. В воздухе запахло горелым. Брахт бросил Каландрилла за тюки соломы около реки, и ему показалось, что его легкие вот-вот разорвутся от нестерпимого жара. В воздухе стояла вонь, а камень жег ему грудь.
И вдруг на землю опустилась необычная, ненастоящая ночь, от которой веяло затхлостью, а в ней двигались тени разъяренных существ, они всхрапывали, били друг друга кинжалами, и глаза их горели красным огнем. Облако, вызванное колдовством, заслонило собой солнце; единственным освещением был яркий белый свет, горевший над тремя фигурами. Каландрилл знал, что это колдуны, люди тирана, посланные из Нхур-Джабаля, а тот, что постоянно рос, изменяя формы, и вступил с ними в схватку, был колдовским порождением Аномиуса; воздух звенел от их неестественных криков. Ужасная битва разворачивалась в темноте, посреди необычных вспышек света — страшная и изнурительная. Рука Брахта подталкивала его за плечо вперед, подальше от стогов сена и поближе к воде. Аномиус закричал то ли от боли, то ли от ярости. Затем черные лохмотья с шипеньем упали на камни, стало проясняться, и наконец опять выглянуло солнце, только теперь оно было оранжевым, наполовину спрятавшимся за вершины гор. Колдуны тирана стояли перед Аномиусом. Один из них, тот, что был выше всех, держался за бок, словно раненый. Аномиус рычал с перекошенным в дикой ярости папирусным лицом, поднимая обе руки вверх.
Огонь вырвался у него с кончиков пальцев, и раненый колдун застонал и закорчился в пламени, которое тут же сожрало его, на камни посыпался лишь черный пепел. Оставшиеся двое ответили Аномиусу залпом ослепительного света, и колдун отлетел назад, прячась за стеной огня, преградившей путь свету. Казалось, что вместе с этим огнем он увеличивается в размерах, становясь похожим на голема, которого он сам создал, массивным и неуклюжим, получеловек-полуживотное, с горящими волосами и руками, из которых вырывалось пламя; сила его постоянно росла, и два оставшихся колдуна, спотыкаясь, отступили, заклятьями защищаясь от его колдовства, а он с ревом шел на них.
Свет и огонь столкнулись вновь. Солома, за которой только что прятались Брахт и Каландрилл, загорелась, и снопы искр взмыли высоко в небо, а на близлежащих домах загорелась соломенная крыша. Брахт резко потянул Каландрилла назад, еще ближе к воде, и Аномиус в ярости повернулся к ним, протягивая вперед руку. Огонь вырвался из его пальцев, и Каландрилл, защищаясь, поднял руки, не замечая, что держит в них камень, оказавшийся бессильным перед этой всепожирающей силой колдуна.
Он застонал, объятый пламенем, и сквозь рев огня услышал крик Аномиуса:
— Назад! Книга моя, и принадлежать она будет только мне!
Легкие Каландрилла наполнились огнем, в ушах стоял рев пламени, в ноздри ударил запах горелого мяса, и он понял, что это — его мясо. Красный камень жег ему руки, как раскаленный уголь.
Он знал, что умер, и был благодарен поглотившей его темноте — благословенное отдохновенье от агонии.
Глава четырнадцатая

Так вот она какая — смерть, просто медленное затухание боли. Это удивило его, хотя он редко думал о том, что следует за жизнью. Мирное общение с Дерой, говорили священники Лиссе, и подавляющее большинство этим удовлетворялось, но если кто-то просил их продолжить, то они рассказывали чуть больше: слияние воедино с Богиней, служение ей и наслаждение ее любовью во веки вечные; не знать, что такое страдание или желание; не знать, что такое нужда; сплошное умиротворение. Очень неопределенно. А сейчас ему даже казалось, что жизнь после жизни не столь уж и отличается от земного существования; над ним было голубое небо, где-то высоко, как длинный лошадиный хвост, развевающийся на теплом ветру, плыло белое облако, легкий ветерок овевал ему лицо; как будто он куда-то плывет, словно он родился на вечном судне, а где-то вдали журчит неизвестно куда бегущая вода. Видимо, это переходное состояние, решил он, между миром плоти и миром духа, а в конце этого путешествия его дожидается Дера. Он вдохнул воздух, ничем не отличающийся от того, что оставил позади, только в нем не было запаха горелого; он вздохнул от удовольствия — вот он меж двумя мирами, и агония, порожденная ужасным огнем Аномиуса, прошла. Он поднял руку, но вместо обугленного мяса и почерневших костей увидел нормальную, не тронутую огнем руку, и понял, что лежит на спине.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149