ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Когда Джонс, закрыв глаза, нажал курок револьвера, он не хотел губить человека, которого почитал, он хотел спасти его от нескончаемой судебной волокиты, от грубости прокурора, невежества судьи и поверхностных суждений случайно отобранных двенадцати присяжных. Если любовь к ближнему не позволила ему стать соучастником убийства Стоуна, та же любовь продиктовала ему форму отказа от этого соучастия.
Доктор Форестер потерял покой с тех пор, как бежал Роу. Он почему— то не хотел обращаться в полицию и очень беспокоился за судьбу Стоуна. Доктор без конца секретничал с Пулом, избегал Джонса, а после обеда через междугородную вызвал Лондон. Джонс понёс на почту письмо и заметил, что у ворот за ним кто-то следит. В деревне он увидел полицейскую машину из окружного города. И задумался…
На обратном пути он встретил Пула, который тоже, видно, что-то заметил. Все недовольство, все подозрения последних дней нахлынули на Джонса разом. Теперь, раздираемый угрызениями совести, он не мог объяснить, как эти подозрения перешли в уверенность, что доктор задумал убить Стоуна. Он вспомнил теоретические беседы, которые они часто вели с доктором о лёгкой безболезненной смерти; споры с доктором, которого не трогали рассказы об умерщвлении фашистами стариков и неизлечимых больных. Доктор как-то заявил: в любом государстве медицинская служба рано или поздно должна будет подойти к решению этого вопроса. «Если вашу жизнь охраняют за счёт государства, вы должны признать право государства в случае необходимости соблюсти экономию». Джонс случайно подслушал разговор доктора с Пулом, который те сразу прервали, и очень встревожился; дом был словно заражён страхом, страх бродил по всем коридорам. За обедом доктор мельком помянул «беднягу Стоуна».
— Почему же он бедняга? — с укором спросил Джонс.
— Его мучают сильные боли, — сказал доктор Форестер. — Опухоль. Смерть для него — величайшее благо, о котором можно мечтать.
В сумерки, не находя себе места, Джонс вышел в сад; солнечные часы при входе в розарий напоминали фигурку мертвеца в саване. Вдруг он услышал, что Стоун закричал… С этой минуты воспоминания его все больше и больше путаются. По-видимому, он побежал к себе в комнату и достал револьвер. По рассеянности он долго искал ключ от ящика и наконец нашёл у себя в кармане. Он услышал, как Стоун закричал снова. Тогда Джонс побежал через гостиную в другое крыло дома и бросился к лестнице — в коридоре стаял приторный запах хлороформа, а доктор Форестер преграждал путь наверх. Он сердито закричал: «Что вам здесь нужно?», и Джонс, который все ещё верил, что Форестер — просто фанатик, нашёл выход из положения: застрелил доктора. Пул со своим горбом и злобной, наглой рожей стоял на верхней ступеньке. Джонс пришёл в бешенство, догадавшись, что опоздал, и застрелил и Пула.
Тогда наконец появилась полиция. Джонс сам открыл им дверь. Прислуга, по-видимому, была на этот вечер отпущена. Эта мелкая бытовая деталь, о которой он читал в десятках детективных романов, убедила его, что злодейство было умышленным. Доктор Форестер умер не сразу, и местная полиция сочла необходимым послать за священником. Вот и все. Поразительно, какие опустошения можно произвести за один вечер в доме, который раньше казался Роу земным раем. Налёт бомбардировщиков не смог бы нанести ему такой урон, какой причинили ему три человека.
Начался обыск. Дом был вывернут наизнанку. Послали в полицию за подкреплением. Ранним утром в верхних этажах тревожно зажигался и гас свет. Мистер Прентис сказал:
— Если бы нашли хоть один позитив…
Но они не нашли ничего. Как-то раз, в течение этой бесконечной ночи, Роу оказался в комнате, где жил Дигби. Он думал теперь о Дигби, как о каком-то постороннем, о самодовольном тунеядце, чьё счастье покоилось на глубочайшем неведении. Счастье всегда должно измеряться пережитыми несчастьями. Тут, на полке, стоял Толстой со стёртыми пометками на полях. Знание — великая вещь… Не то абстрактное знание, которым был так богат доктор Форестер, не те теории, которые соблазняют нас видимостью благородства, и возвышенные добродетели, а подробное, страстное, повседневное знание человеческой жизни.
…Идеализм кончил пулей в живот у подножия лестницы; идеалист был изобличён в предательстве и душегубстве. Роу не верил, что его пришлось долго шантажировать. Надо было только воззвать к его интеллектуальной гордыне и к абстрактной любви к человечеству. Нельзя любить человечество. Можно любить людей.
— Ничего, — сказал мистер Прентис. С безутешным видом слоняясь по комнате на своих длинных ногах, он на ходу чуть-чуть отдёрнул занавеску. Виднелась только одна звезда, остальные растворились в светлеющем небе. — Сколько времени потеряно зря!
— Зря? Трое мёртвых и один в тюрьме.
— На их место найдут дюжину. Мне нужна плёнка. И самый главный. — Он продолжал: — В раковине у Пула следы фотохимикатов. Там, видно, проявляли плёнку. Не думаю, чтобы они отпечатали больше одного позитива. Вряд ли они захотят раздать копии нескольким лицам, а поскольку остался негатив… — Он с грустью добавил: — Пул был первоклассным фотографом. Его специальность — жизнь пчёл. А сейчас пойдём на остров. Боюсь, что там мы найдём кое-что не очень для вас приятное, но вы нужны для опознания.
Они стояли на том месте, где когда-то стоял Стоун; три красных огонька на другой стороне пруда создавали в этой сереющей мгле иллюзию беспредельного воздушного пространства, словно это была гавань и фонари на носу кораблей, ожидающих конвоя. Мистер Прентис побрёл к островку, и Роу отправился за ним; плотную подушку ила покрывала тонкая плёнка воды. Красные огоньки — это были те фонари, которые подвешивают на дорогах, когда повреждён путь. Посредине островка рыли землю трое полицейских. Ещё двоим негде было поставить ногу.
— Вот это видел Стоун, — сказал Роу. — Людей, копавших яму.
— Да.
— Что, по-вашему, здесь спрятано? — Он замолчал, заметив, как бережно полицейские всаживают лопату, словно боясь что-то разбить, и с какой неохотой переворачивают землю. Эта сцена в темноте напомнила ему тёмную гравюру времён королевы Виктории в книжке, которую мать у него отняла: люди в плащах что-то выкапывают прямо на кладбище; лунный свет поблёскивает на острие лопат.
— Мы не знаем судьбы одного человека, которого вы забыли, — сказал мистер Прентис.
Теперь и он с волнением следил за каждым взмахом лопаты.
— Откуда вы знаете, где нужно копать?
— Остались следы. В таких вещах они любители. Поэтому, я думаю, они и перепугались, что их видел Стоун.
Одна из лопат неприятно обо что-то царапнула.
— Осторожнее! — сказал мистер Прентис. Полицейский остановился и отёр пот со лба, хотя ночь была холодная.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55