ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– А ты видела?
– Видела, – отрезала я и замолчала. Слишком далеко я зашла.
Марк опять повернулся к парням.
– «Неладно что-то в Датском королевстве», – процитировал он «Гамлета», – согласен. Но не все же становятся панками… Мозгов у них нет вообще, а что за вид… Поодиночке они ни на что не отважатся, поэтому собираются в банды. Их вина или нет, мне они все равно не нравятся.
– Я тоже хулиганов не люблю, – заметила я.
– И все-таки их защищаешь.
– Эти ребята – не хулиганы. Они довольно неприятные и, может быть, тупые существа. Но ничего ужасного в них нет. Большинство из них просто… не находят себе места. Тебе трудно понять. Почти все они работают, и даже неплохо зарабатывают, но заняты однообразным и безрадостным трудом и не видят никаких перспектив до конца жизни. Их мозгов хватает, чтобы понять это. Попробуй сам так жить, посмотрим, как ты станешь беситься. Может быть, лучше всего им служить в армии или во флоте. Но сами они вряд ли это понимают.
– Нет, – сказал Марк. – насчет флота я не согласен.
– Но где же тогда выход?
Он посмотрел на меня и вдруг улыбнулся.
– А вот: поставить последний грош на Балет Герл в заезде в четыре тридцать.
После скачек мы ужинали в Кембридже. По дороге Марк сказал:
– Я ведь совсем ничего не знаю о тебе, Мэри. То ты вдруг вспыхнешь, то опять уходишь в себя.
– Да нечего особенно знать, – отмахнулась я.
Думаю, тогда я уже поняла, что задержалась на своей работе слишком долго. Марк Ротлэнд оказался уже третьим, который говорил, что во мне есть нечто загадочное, и заинтересовался мной настолько, что захотел узнать поближе. Это всегда было слабым местом в моих планах. Когда за семь недель успеешь прикарманить денежки, никто не успевает с тобой поближе познакомиться. А семь месяцев для моего дела слишком много.
– Я знаю только, – продолжал Марк, – что тебе двадцать три года, что в девятнадцать ты вышла замуж, теперь овдовела. Отец и мать твои в Австралии, и ты ходила школу в Норидже. И все, ведь правда? Еще я знаю, что у тебя светлая голова и талант к математике. С тех пор, как ты у нас появилась, ты ни разу не ошиблась. Ты боишься грозы и любишь смотреть скачки, но не делаешь ставок. Умеешь одеваться – вот, например, как сейчас, – но на службе об этом не думаешь. У тебя вполне приличные манеры, но время от времени ты будто не понимаешь простейших вещей, которые другим кажутся само собой разумеющимися.
– Например? – тут же спросила я.
– Пусть тебя это не волнует. Ты говоришь, что закончила среднюю школу, и речь у тебя в целом правильная, но иногда ты даешь понять, что детство было очень трудным. Когда дело касается работы, тебя не упрекнешь в недостатке инициативы, но ты как будто живешь какой-то другой жизнью. Я никогда не слышал от тебя ни одного недоброго слова о других, но ты яростно охраняешь свой мир и готова ополчиться против всех. Что у тебя за тайна, Мэри? Скажи!
За ужином я подумала, что дело принимает слишком серьезный оборот. Марк не давал воли рукам, как кузен, но ситуация становилась опасной. Чтобы направить его мысли на другое, я принялась расспрашивать о нем самом. Мать его была ещё жива, у нее квартира в Ханс-Плейс.
– Почему ты ушел с флота?
– Лучше спроси, зачем я туда пошел? Просто к тому времени отец решил, что меня нужно избавить от неприятной волынки в семейной фирме, поэтому меня послали в Дартмут. А оттуда, конечно, прямой путь на флот.
– Значит, вы норовили избавиться от неприятных обязанностей? – переспросила я.
– Да. Отец не ладил с Холбрукам. Дядя Кристофер все время стремился отодвинуть родственников, чтобы освободить место своему сыны Терри. Но когда умер отец, я все испортил, уйдя с флота и заняв место младшего Холбрука.
– Тебе не хотелось уходить в отставку?
– Нет, я все равно хотел уволиться. Там я не видел себе места, поэтому рад был уйти.
– Значит, ты пришел бороться за дело Ротлэндов?
– Ну, не такой уж я воинственный. Я не хотел неприятностей. Но думаю, худшее теперь позади.
Тут я вспомнила про два письма, помеченные «лично», которые лежали на письменном столе Кристофера Холбрука.
– Иногда я задавался вопросом, – сказал Марк, – не осложняет ли мой кузен Терри Холбрук тебе жизнь?
– Чем?
– Я думал, это и так ясно. Рад, что ошибся.
– Ничего серьезного не было.
– Иногда я думаю…
– О чем?
– Наверное, о том, что от Терри ушла жена. И получает ли он удовольствие от своего нынешнего образа жизни? Или просто пытается доказать что-то самому себе?
Я сказала:
– Пожалуй, отец был прав, не нужно было тебе возвращаться в фирму. Лучше уж стать археологом.
Улыбка появлялась на лице Марка всегда неожиданно.
– Ты права, как никогда. Следовало. Но я перетряхнул немало старых костей Ротлэндов и никуда от них не денусь.
Домой Марк привез меня в половине двенадцатого. Улица, где я жила, кончалась тупиком; вокруг пустынно, только четыре-пять машин, фонарь да бездомный кот, вылизывавший заднюю ногу.
– Огромное спасибо, – сказала я Марку, стараясь говорить, как девушки их круга. – Это был великолепный день. Мне все очень понравилось.
– Нужно будет повторить. Скажем, в следующую субботу. Раньше, по-моему, ничего такого не предвидится.
– Я не могу в субботу, – поспешно заявила я.
– Тебя уже пригласили?
– Ну, скажем так.
– А в Ньюбери, через две недели, тоже в субботу?
– Спасибо, это было бы чудесно, – сказала я, подумав, что к двадцать четвертому буду уже вне пределов досягаемости, и взялась за ручку дверцы.
– Мэри…
– Да?
Он обнял меня, притянул к себе и поцеловал. Никакой особой страсти заметно не было, но и не скажешь, что он действовал неумело. Потом он погладил меня по голове.
– Какие красивые волосы.
– Ты так думаешь?
– Густые и все же мягкие… ты замерзла?
– Нет.
– Мне показалось, ты дрожишь.
– Нет!
– Хорошо было сегодня… правда?
– Да, Марк.
– Мне, – сказал он, – «хорошо» кажется явно слабым определением.
– Мне пора. Еще раз спасибо, Марк. Я… увидимся в понедельник. Спокойной ночи.
Среди ночи я вдруг проснулась оттого, что увидела во сне, будто плачу. И вовсе не от нежных чувств к Марку Рутланду. Я и раньше иногда видела этот сон, хотя не часто, раз в год или полтора. Это был даже не сон, а своего рода воспоминание во сне.
Я села в постели, посмотрела на часы и чертыхнулась: всего половина четвертого.
Красивые волосы… Может быть, эти его слова и воскресили воспоминания. Интересно, что бы он подумал лет десять назад?
Правда, началось все не из-за волос, а с того, что Ширли Джеймсон сказала что-то гадкое о моей матери. Я даже не могу вспомнить, что именно, но знаю – в тринадцать лет это казалось ужасным. Я налетела на неё с кулаками, и на мощеном дворе перед школой началась драка. Я просто потеряла голову, я вопила, что Ширли стерва и гадина, я готова была броситься на неё и убить, но две другие девчонки растащили нас за руки, а Ширли потребовала: «Возьми свои слова обратно или я съезжу тебе по морде и вырву все волосы». Она намотала на палец мою прядь и болью дернула, но я стерпела. Я ответила, что слов обратно не возьму, и Ширли закатила мне звонкую пощечину, которая, по-моему, удивила её не меньше, чем меня. Потом она повторила: «Бери свои слова обратно». И когда я ответила «Нет», в её глазах появилось странное выражение – она вдруг поняла, что ей это доставляет удовольствие.
Ширли дала мне ещё пощечину по другой щеке, и в голове у меня зазвенело. Одна девчонка подзадорила ее: «Давай, Ширли, бей еще, пусть она заревет». И Ширли продолжила, заехав мне сначала по одной, потом по другой щеке. Но меня, конечно, трудно было держать, я лягалась, брыкалась и в конце концов вырвалась, ударила Ширли головой в живот, шарахнула об стену и выбежала из подворотни. Они погнались за мной. Я мчалась как сумасшедшая, но они отстали только тогда, когда я добежала до своей улицы.
Но войти в дом я не решилась, – знала, как мне попадет, если явлюсь в таком виде. Из носа шла кровь, портфель я потеряла, все пуговицы на блузке отлетели, бретелька сорочки оторвалась.
Во сне я всегда в этом месте плакала и всегда старалась проснуться, потому что иначе сон начинался снова. Но когда просыпалась, оказывалось, что я вовсе и не плакала, глаза мои оставались сухими. Я вообще никогда не плачу, лет с двенадцати, разве что для дела.
Дальше мне никогда не снилось, но все в тот день пошло совсем не так, как я ожидала. Посидев немного у черного хода, я придумала историю, как меня сбил с ног велосипедист. Но едва переступи порог, увидела дядю Стивена; в тот день прибыл их корабль, и мама с Люси суетились на кухне, собираясь кормить его ужином. Я рассказала свою историю, её запросто проглотили, поскольку были крутились вокруг гостя и им было не до меня.
Но дядя смотрел на меня как-то странно. Мне стало не по себе, потому что я всегда им восхищалась и хотела бы на него походить, будь я мужчиной. Он был немного моложе мамы, высокий, симпатичный, но рано поседел.
Разглядывал он меня с ног до головы, потому что я повзрослела, приближался мой четырнадцатый день рождения. Помню, как я придерживала разорванную блузку на груди, когда он смотрел на меня, хотя какие у дяди Стивена могли быть на мой счет мысли? Но я понимала, что он глядит на меня глазами мужчины, и чувствовала себя почти взрослой женщиной.
После ужина он сказал, что сходит со мной туда, где меня сбил велосипедист, может быть отыщем потерянный портфель, и у меня духу не хватило отказаться. И по дороге он рассказывал про Южную Америку, откуда только что приплыл, а я расспрашивала о лошадях. Потом я нашла угол, где меня якобы сбили, и мы ломали голову, где может быть портфель, я будто случайно зашла в подворотню и обнаружила его возле кирпичной стены. Мы пошли домой и на полпути дядя Стивен вдруг спросил:
– Что же на самом деле случилось, Марни?
Я рассердилась, что он мне не верит, и вновь принялась за свою историю во всех подробностях, описывая и велосипед, и мальчишку на нем, и женщину, которая помогла мне подняться, и в чем она быта одета, и что сказала я, и что говорили другие; к тому времени я сама уже почти в это поверила.
Дядя Стивен не выдержал:
– Хорошо, милая, я просто спросил.
Но по его тону я поняла: он все равно мне не поверил, и рассердилась ещё больше. Весь путь домой я угрюмо молчала, пока у самой двери он спросил:
– Ты уже думала, чем будешь заниматься, когда окончишь школу? Что хочешь делать?
И я ответила:
– Мне хотелось бы работать с животными, лучше всего с лошадьми.
– Этого хотят многие девочки. А если не получится?
– Тогда не знаю.
– А что тебе лучше дается в школе?
– Ну, честно говоря, не многое.
– Ты не скромничаешь? Мама говорит, у тебя способности к математике.
– Да, считать я умею.
– И только? Ну ладно, Марни, на следующий год посмотрим. Я бы хотел помочь, послать тебя, скажем, на курсы секретарей, дать возможность повидать мир. В жизни много интересного, Марни. Тебе следует уехать отсюда.
В четверг, пятнадцатого, я одна начисляла зарплату. Правда, мне в помощь предложили Дженнифер Смит из технологического отдела, но я отказалась. В два часа дня я выписала чек на тысячу сто пятьдесят фунтов стерлингов и отнесла на подпись мистеру Холбруку. Потом отдала его вахтеру Говарду, который в сопровождении мастера Стетсона отправился в банк. Вернувшись, они принесли мне два голубых пакета наличных. К этим тысяче ста пятидесяти фунтам я добавила ещё двести пятьдесят – выручку от розничной торговли, потом принялась рассчитывать зарплату и раскладывать её по конвертам. Меня никто не беспокоил. К пяти часам три четверти работы были сделаны, и мистер Уорд, запирая деньги и готовые конверты в сейф, язвительно осведомился, уж не собираюсь ли я оставить мисс Клейбоун без работы.
Прошла ещё одна неделя. Я получила открытку от Сюзан.
«Погода шикарная. Завтра уезжаю в Шэнклин. Только что купалась. До встречи. С. К.».
Встретится она со мной, как бы не так!
Во вторник я подошла к одному из парней, работавшему на бумагорезке.
– Не мог бы ты мне оказать услугу?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

загрузка...