ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Я выпила портер, который заказала моя соседка. Сказала я ей хоть слово? Не могла вспомнить. А если бы я ей все рассказала? Что бы она ответила? Сама она имела дело только с нормальными вещами, которые просто неудачно сложились. У меня же опыт исключительно ненормальный. Допустим, я начну свой рассказ так: «Я воровка, а мать моя шлюха…»
Через минуту я снова посмотрела в зеркало и с удивлением увидела, что девушка что-то рассказывает. А растрепанная баба напротив неё молчит. То есть она перестала говорить и теперь слушает, раскрыв рот. И вид у неё ошарашенный и беспокойный, как у человека, подобравшего с земли червяка и обнаружившего, что это гремучая змея.
Наверно, я ей все рассказала. А может быть, и нет – не знаю. Однако я наговорила достаточно, чтобы у неё зародилось сомнение, не из сумасшедшего ли дома я сбежала. И это, полагаю, было недалеко от истины.
Рассказывая, я смотрела в зеркало и думала: вот, полюбуйтесь, перед вами Марни Элмер, прежняя Марни Элмер. Недурна собой, и хотя прошла огонь и воду, в сущности, никому никогда не хотела причинить вреда. Но с того дня, как она появилась на свет, людям от неё доставались одни гадости. Лучше бы мать придушила её, как того малыша.
Рассказывая, я словно освобождалась от ужаса и шока, которые на меня навалились. По крайней мере, я свободна, непрестанно напоминала я себе, потому что с тех пор, как вышла замуж за Марка, я все время отчаянно желала освобождения.
– Ну, вот и все, пожалуй, – сказала я. – Ты хотела знать, что у меня случилось. Теперь знаешь. Спасибо за портер. Можно мне тоже тебя угостить?
Соседка изумленно таращилась на меня.
– Я не чокнутая, не думай, – продолжала я. – А если и да, то не очень. Все, что я тебе рассказала, правда. Забавно, что иногда случается с людьми!
Я заказала портер для неё и бренди для себя.
Мне вдруг необходимо стало выпить. Впервые я поняла, почему некоторые люди пьют. Им приходится заливать боль внутри, боль от того, что они живут на свете.
Подошел официант, я ему заплатила, плеснула немного содовой и выпила весь бокал до дна, пока моя собеседница ещё только облизывала губы после первого глотка.
– Но почему ты бросила мужа, дорогая? Он тебе разонравился? – спросила она.
– Не в этом дело, – отмахнулась я, но, глядя на её большую мягкую грудь и на широкое доброе лицо, подумала: как ей это объяснить?
Сколько бы я ни говорила, бесполезно, она все равно никогда не сможет понять. Ведь для неё секс – что-то вроде удобного кресла, теплого камина или стаканчика портера. Не больше, но и не меньше. Откуда же ей знать, что он может пугать, вызывать отвращение, приводить в ужас; каким образом я объясню ей, что не в силах была преодолеть омерзения, не в силах с ним справиться? Испытывала? Или все ещё испытываю? Этого я не знала.
– Лучше пойду-ка я…
– Ну и напугала ты меня, дорогая. Такая молодая… В самом деле… Но я бы на твоем месте не переживала. Жизнь идет нормально, пока ты не расслабился. Того, что сделала твоя мать, не исправить, так? Откуда мне знать, что моя мамаша вытворяла в двадцать лет? В семьдесят она была добропорядочной старушкой, но это же совсем другое дело. Милая, да я и сама бы не хотела, чтобы мой ребенок обо мне все знал!
Когда я выходила из бара, коротышка в клетчатой кепке был тут как тут.
– Вас подвезти, мисс? Вам в какую сторону?
– В противоположную, – отрезала я.
– Да поехали, чего там! Будь хорошей девочкой. У меня отличный маленький «спрайт» за углом. Покатаемся для начала?
– Сам катайся, – сказала я, шагнув на мостовую. Он не отставал.
– Вон там, видишь? Красный. В прошлом году купил. Каталась на таком когда-нибудь? Стоит попробовать, скажу я тебе.
– С тобой конечно стоит, – бросила я, оттолкнула его и пошла прочь. Он сделал несколько шагов за мной, но потом передумал.
Я шагала по улице туда, где на холме стояла церковь. Уже стемнело. И на свет рождалась Мюриэл Уитстоун. Я пойду на Катберт-авеню и проведу там ночь, а завтра соберу вещичка и уеду. Сначала поеду в Саутгемптон, потом автобусом доберусь до Борнемута. Там сделаю другую прическу, подправлю брови и, может быть, ещё как-нибудь изменю внешность, а во вторник отправлюсь в Лидс. По сути дела, это столь же увлекательно, как и прежде: снова создавать новую личность, придумывать новую историю жизни. И если я на этот раз добуду деньги, то буду тратить их только на себя. И пошли все к черту!
У чугунных ворот церкви плакал ребенок.
– Что случилось? – спросила я.
– Я потерял маму, – сказал мальчик.
– Где ты живешь?
– Дейвидж-стрит, дом десять. Вон там.
Поразительно, оставлять ребенка в таком возрасте на улице, когда уже стемнело.
– Это далеко?
Он покачал стриженой головой,
– Там папа.
Нам было по пути.
– Я тебя провожу, если хочешь.
– Не пойду я туда.
– Почему? Может, твоя мама вернулась домой раньше тебя.
Он вновь заплакал, а потом закашлялся. Он ужасно кашлял. Я взяла его за руку и повела. При свете фонаря он показался мне худеньким и горячим… Одет нормально, но худой и горячий.
Будь я монахиней, могла бы заботиться о больных детях, возможно, таким образом отдав долг за того, которого положили под мою кровать… Рука мальчика лежала в моей так доверчиво, словно я была его сестрой.
– Как случилось, что ты потерял сегодня маму?
– Нет…
– Что нет?
– Я не сегодня её потерял.
– Что ты хочешь сказать?
– Я в среду её потерял.
Мы прошли немного, добрались до Дейвидж-стрит и двинулись по ней. У меня ничего, даже конфеты для него не было И вдруг я поняла, что мне нет никакого дела до Мюриэл Уитстоун. Мне наплевать, пусть она вообще не появится на свет. Мне нисколько не интересна ни она сама, ни её паршивая секретарская работа, ни её воровство. Не знаю, что произойдет с Мюриэл Уитстоун, но Марни Элмер сыта этим по горло. Марни Элмер покончила с этим навсегда. Она не может больше изобретать других людей. И может жить только собой.
– Что это значит? – спросила я мальчика. – Твоя мама ушла в среду? Когда же она вернется?
– Она никогда не вернется. Они мне сказали, что она уехала в гости, но я-то лучше знаю. Я видел её. Ее несли в гробу. Она умерла. Ее больше не будет.
Он вновь заплакал, я обхватила руками его голову и прижала к себе. Все правильно, пора побыть и чьей-то мамой для разнообразия. Пора жалеть других, а не себя. Перестать копаться в душе и посмотреть вокруг. Потому что горе других может быть ничуть не меньше собственного.
21
Не знаю, когда я вернулась. Я проводила мальчика, познакомилась с его отцом. Худой долговязый мужчина с русыми волосами рассказывал:
– Мы переехали сюда из Стоука. Нам сказали, здесь климат лучше, более подходящий для Ширли. Мне пришлось сменить работу, потерял три фунта в неделю. Но вскоре после переезда жена стала кашлять кровью. Ей предлагали лечь в больницу, но нет. Опять, говорит, в больницу? Ни за что. Лучше я умру в своем собственном доме. Бобби исчез, стоило мне только отвернуться. Он знает. Как ни стараешься скрыть, все равно они все узнают.
Если бы он попросил, я бы осталась. Кроме Бобби, там были ещё трое ребятишек, и отец выглядел явно замотанным. Но он не попросил, а я не решилась навязываться. И потом жалела. Появилось бы дело, которое отвлекло бы меня от собственных мыслей.
У нашего дома стояла машина; она показалась мне знакомой, и почему-то вдруг взбрело в голову, что это Марк.
Конечно, ерунда; Марк не знал, где я, и вообще он должен быть в больнице до понедельника. Но, увидев машину, я вспомнила, как он разыскал меня на ферме Гаррода, и подумала, что теперь не был так нежеланен, как тогда. Ведь ему я могла бы рассказать все, как той женщине в баре, и он мог хоть отчасти понять меня. Он всегда прилагал огромные усилия, чтобы понять меня. Можно его ненавидеть, но нельзя не признать, что он изо всех сил старался.
Пожалуй, теперь я и ненависти к нему не испытывала. Я слишком устала и измучилась, чтобы кого-то ненавидеть, а его тем более. Да, я была бы рада поговорить с Марком. Я вынуждена была себе в этом признаться. В сравнении со всей моей прежней жизнью, время, проведенное в его доме, оказалось самым спокойным, благополучным, честным и упорядоченным.
Мне снова захотелось выпить, и я остановилась у дверей, прикидывая, есть в доме что-нибудь. Но вряд ли. Уж об этом мама заботилась. Неужели ей втайне никогда не хотелось выпить?
Ключа у меня не было, поэтому пришлось стучать. Открыла мне Люси, как и накануне, только лицо у неё не было таким опухшим.
– О, Марни, мы так тебя ждем. К тебе тут приехали.
Я прошла в гостиную. Там дядя Стивен разговаривал с Терри.
22
– Как хорошо, что ты пришла. Я только что приехал. Едва нашел – не знал точно, где ты остановилась, – сказал Терри.
На нем был желтый галстук под зеленой спортивной курткой с бордовым жилетом.
– Как ты вообще узнал, где я?
– Услышал сообщение по радио. Я и думал, что оно касается тебя, пока не позвонил вам домой, но так и не дождался ответа. Тогда меня вдруг осенило. Я подумал: это же её мать!
Они пили пиво. Наверное, дядя Стивен достал где-то. Я села на стул.
– Зачем ты приехал?
– Подумал, может, нужна помощь. Я же не знал, в каком ты положении.
Он понимающе улыбался. Что-то тут было не так, но я слишком измучилась, чтобы разбираться. Все происходило как во сне, когда встречаешь в одном мире человека совсем из другого измерения.
Дядя Стивен сказал:
– Мистер Холбрук сообщил мне, что твой муж серьезно пострадал во время скачек. Я представления не имел. Тебе следовало нам сказать, Марни.
Я все ещё смотрела на Терри.
– Ему не стало хуже?
– Нет.
Вошла Люси.
– Ужин готов, милая. Нам всем давно пора подкрепиться. Мистер Холбрук? Я накрываю на четверых.
– Да, спасибо, – кивнул Терри. – Хотя мне нужно будет пораньше выехать обратно.
Ужинали мы в столовой; там стояла совершенно новая мебель, которую я купила для этого дома, и, в отличие от других комнат, она не будила во мне никаких воспоминаний. Хотела бы я знать, отчего часы на кухне вызывали у меня такую ненависть. Никогда, видно, этого не вспомнить. Но пока я сидела и ковыряла в тарелке ветчину, вдруг живо возникло ощущение прикосновения к ногам грубой шерстяной ткани, когда меня подняли из постели и посадили на мужское колено. И тут же памяти всплыла ужасная драка, просто настоящее смертоубийство. Дрались папа с каким-то мужчиной…
– Ешь, милая, – уговаривала Люси. – Знай я, что будут гости, я бы что-нибудь испекла.
За столом почти не говорили. Никто не знал, насколько другие в курсе дела, и каждый боялся ляпнуть что-нибудь не то. Дядя Стивен с Терри затеяли разговор о подводной охоте.
– Марни? – Терри повернулся ко мне.
– Да?
– Почему бы тебе не поехать со мной?
– Куда?
– Если ты не против, я мог бы отвезти тебя домой.
Я ткнула вилкой кусок ветчины, но не подняла его с тарелки.
– Почему ты не хочешь, Марни? – спросил дядя Стивен.
– Чего не хочу?
– Чтобы мистер Холбрук отвез тебя домой. У тебя выдался трудный день, к тому же твой муж плохо себя чувствует, нужно быть рядом с ним. Наверное, он беспокоится. Мы с Люси тут сами справимся.
– Я не могу ехать домой.
– Ты могла бы приехать сюда ещё раз через несколько дней. Так будет лучше.
– Марк пока в больнице. Все равно я не могу ему ничем помочь.
Я ещё не договорила, но внутри словно вспыхнул свет. А почему нет? Вдруг оказалось, что больше всего на свете мне хотелось поговорить о Марком. Вернуться к нему и заполнить все пробелы в моих прежних рассказах. Приехать и сказать: вот я какая, вот что со мной случилось, вот от какого гнилого корня я происхожу; что удивительного, что я не соответствую твоим представлениям о женах?
Понимаете, на свете не было больше ни единого человека, с которым я могла бы так поговорить. Я не хотела возвращаться к нему навсегда – я просто хотела поговорить.
– Если ты уедешь сегодня вечером, – сказал дядя Стивен, – обещаю тебе, я лично прослежу, чтобы все здесь было в порядке. Я могу задержаться на несколько дней… – Он потер нос, посмотрел на Терри и осторожно продолжил:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

загрузка...