ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Бог так любил этот мир, что отдал своего единственного сына… Фьюри узнает меня по шагам. Кошка прячет своего котенка. Дядя Стивен идет по улице, чтобы встретить меня. Достаточно?
– А секс?
Я зевнула.
– Мужское и женское. Мужчина и женщина… Адам и Ева. Тисканье, непристойности, разврат. Дам по твоей мерзкой морде, если ещё подойдешь хоть раз… – Я замолчала.
Опять возникла томительная пауза. Ничего, могу и подождать.
Прошло минут пять.
– С чем ещё связан секс?
– Еще с психиатрами, которые норовят удовлетворить свое грязное любопытство, – отрезала я.
– С чем для вас связан брак, замужество?
– Ну, сколько можно? – вспылила я, – мне надоело. Ясно вам? Надоело.
Было так тихо, что я слышала, как тикают часы на руке.
– С чем для вас связано замужество?
– Свадебные колокольчики. Шампанское. Старые башмаки. Старые вонючие башмаки. Одолженные у знакомых вещи. Что-то синее, печальное. Подружка невесты. Конфетти.
– Вы говорите скорее о свадьбе, а не о браке.
– Вы просили говорить все, что придет в голову! – опять разозлилась я. – Мне и так нелегко говорить все это. Чего ещё вы ждете? Если этого мало, я…
– Не волнуйтесь, если вам неприятно, можем перейти к чему-нибудь другому.
Так и пошло. В следующий вторник у нас произошла настоящая стычка. Потом я замолчала и за полчаса не издала ни звука. Притворилась, что задремала, но Роумэн не поверил. Тогда я принялась считать про себя и дошла до тысячи семисот.
– Какие ассоциации вызывает у вас слово «женщина»?
– Женщина? Ну… просто женщина и все.
Я расслабилась и стала представлять, как беру препятствия, преодолеваю с Фьюри барьеры.
– Женщина, – повторил он, когда прошло довольно много времени. – Неужели это не вызывает никаких ассоциаций?
– Вызывает… Венера Милосская. Сука. Самка… Корова. Однажды я видела, как на улице сбили собаку. Я первая подбежала к ней, и она разорвала мне рукав зимнего пальто, а на тротуаре кругом была кровь, и парень, который вел хлебный фургон, все твердил, что не его вина, а я кричала ему «Твоя, твоя, нужно лучше смотреть!», а бедная дворняга сдохла у меня на руках, ужасно было, когда она вдруг обмякла, просто обвисла, как тяжелая мокрая тряпка, я не знала что делать, и оставила её там, затащив за мусорный ящик, чтобы потом вернуться, но когда пришла домой, мне так досталось за порванное пальто и руки в крови! Странно, как вам удается выкапывать из моей памяти такие вещи.
Роумэн промолчал. С каждым разом он говорил все меньше и меньше…
– Вы хотели знать о сексе, – не унималась я. – Ходите все вокруг да около, а интересует вас только это. Это вообще единственное, что интересует людей вашей профессии. Ну, так вот, могу вам сказать, что меня это совсем не интересует. Марк потому меня к вам и отправил, что я не хочу с ним спать! Он ведь вам так и сказал, верно? Так оно и есть. Но я не хочу, чтобы меня рассматривали под микроскопом, как урода, всем на посмешище… только потому, что мне не нравятся то, что нравится другим! Понятно? Что бы я ни говорила, вы стремитесь вывернуть и истолковать в одном смысле. Я вас раскусила. У мужчин мозги набиты только грязными мыслями, но психоаналитики дадут все сто очков вперед! Господи, не хотела бы я быть вашей женой! У вас есть жена?
После паузы он спокойно сказал:
– Продолжайте, говорите только то, что думаете. Но постарайтесь расслабиться. Не зажимайте себя, запомните, меня это не шокирует.
Не шокирует? Как бы не так! Я такое могу наговорить, если разойдусь. Непристойные стишки, например, которым меня учила Луиза. Он и половины их не слышал.
– Скажите, миссис Ротлэнд, не считая того, что вы не испытываете влечения к своему мужу, счастливы ли вы в других отношениях?
На этот раз я сумела заткнуться.
– Я хочу сказать, получаете ли вы удовлетворение от полноценной жизни?
– Почему нет?
– Ну, я бы очень удивился, если это так.
– Это только ваше мнение.
– Я полагаю, большую часть времени вы живете в странной изоляции, не испытывая настоящих человеческих чувств. Нет, иногда вы чувствуете, поскольку полагаете, что должны это чувствовать, а не потому, что действительно вас охватывают эмоции.
– Мне лучше знать.
– Не обижайтесь, я хочу вам помочь. Не чувствуете ли вы временами свое превосходство над другими людьми, которые не могут справиться со своими эмоциями? Не стыдитесь, когда сами даете им волю?
Я пожала плечами и покосилась на часы.
– И не является ли это чувство превосходства над другими попыткой подавить более глубокую первичную реакцию, вызванную завистью?
– А вам нравятся истерички? Мне – нет.
– Я говорю не об истерике, а о нормальных естественных чувствах, очень важных для свободного человека.
Я поправила бретельку на плече, которая вовсе не соскакивала.
– Истерию вылечить легче, чем ваше состоянием – продолжал он. – Вы нарастили такую прочную защитную оболочку, что если не постараетесь из неё выбраться, она будет твердеть до тех пор, пока ваше собственное «я» не задохнется.
– И вы считаете, что эти разговоры помогут?
– Да, но только при определенных условиях. Нарушая обычное правило, я сам вам объясняю ваши проблемы, хотя время ещё не пришло. До сих пор, миссис Ротлэнд, если не считать одной-двух редких вспышек, как сегодня, вы все время следили за каждым своим шагом. Как только на кончике вашего языка оказывалась действительно свободная ассоциация, вы немедленно умолкали. В этом нет ничего необычного, особенно для такой восприимчивой женщины, но я прекрасно вижу разницу между невольной сдержанностью и сознательным подавлением эмоций. Психоаналитик может помочь пациенту только в том случае, если тот сам старается себе помочь.
– Чего вы от меня хотите? – сердито спросила я.
– Чтобы вы перестали пугаться того, что собираетесь сказать.
И в тот же вечер мы отправились на концерт в Фестиваль-Холл.
Я шла в ужасном настроении, приготовившись два часа терпеть, пока толпа мужчин и женщин с печальным видом будет играть возвышенную классическую музыку. Единственное, что доставляло мне какое-то удовольствие, – это, пожалуй, рок, который горячил кровь и заставлял двигаться руки и ноги.
Все первое отделение концерта я зевала. И свет, и блеск, и разодетая публика вгоняли меня в сон и вместо с тем странно тревожили. Во втором отделении я не могла дождаться конца. И вот зазвучала последнюю вещь. Может быть, к тому времени я подобающе настроилась, может, дело в музыке. Играли что-то Брамса. Кажется, его четвертую симфонию. Но, может, и не четвертую.
Марк говорил, что звучит совсем но так, как по радио, но я и сама чувствовала разницу. Под конец музыка меня достала, словно проникла мне под кожу и играла на голых нервах. Я забыла про все: про сидящего рядом Марка, про боковой выход, про свет, и про античные лица в оркестре, я оказалась совсем одна на самой вершине горы, и все, чем я жила до сих пор, походило на давний сон, реальными остались только эти несколько мгновений.
Но внезапно музыка смолкла, люди стали двигаться к выходу. Я вытерла пот со лба, кивнула Марку, и мы вышли вслед за остальными на январский ветер.
Потом мы заехали в ночной клуб. Это была его идея, не моя, к тому времени я не чувствовала никакой потребности в поп-музыке, что-то другое вошло в меня и заняло это место. Но что-то ушло, оставив после себя пустоту, и больше ничего уже не имело значения. Около часа ночи мы вернулись домой. Не знаю, счел ли Марк вечер удачным, но для меня все вдруг резко взметнулось и опустилось; мне никогда прежде не доводилось испытывать ничего подобного, и даже в эти несколько минут я не просто воспрянула, я взлетела.
Дома я заявила, что устала, быстро легла в постель и погасила свет. потом с испугом стала следить за дверью в комнату Марка. Я даже придумала пару разных предлогов, включая самый очевидный. Я никогда прежде им не пользовалась, даже во время медового месяца, потому что стеснялась говорить об этом мужчине. Но в ту ночь решилась прибегнуть к нему как к последнему средству.
Было слышно, как Марк долго бродил по комнате. Только часа в три у него погас свет. Ко мне он так и не вошел.
Я пропустила две субботы, а на третью вновь отправилась к Терри, и в этот раз играла отчаянно. Не похоже на меня, я теряла всю свою рассудительность, зато выиграла двадцать фунтов. Вот как бывает: удача приходит тогда, когда ты её не стоишь. В ту неделю я послала маме сто фунтов и осталась буквально на мели.
В воскресенье утром Марк заметил:
– Ваши с Донной субботние вечера заканчиваются все позднее. Чем вы занимаетесь? Ходите на танцы?
– Нет, в кино, а потом я зашла к ней домой и оказалось, что её матери нездоровится, поэтому я задержалась до прихода врача… Откуда ты знаешь, что я пришла поздно?
– Часа в два ночи мне послышалось, что подъехала машина, я подождал, потом встал, заглянул к тебе в спальню и понял, что ошибся.
– Да, я приехала позже.
– Почти в четыре. Я не мог уснуть, пока не услышал, что машина действительно пришла.
Я поскребла пятнышко на бриджах.
– Но по воскресеньям ты встаешь бодрой и веселой… Как идут дела с Роумэном?
– Он тебе разве не докладывает?
– Нет, пока ничего не говорил.
– Мне бы хотелось закончить. Эти разговоры меня нервируют.
– Очень жаль.
– Это тянется уже которую неделю. Так долго я не обещала. И не хочу больше. Каждый раз я ухожу от него усталой и подавленной.
– Может быть, мне стоит позвонить ему на той неделе и спросить, что он думает?
– Знаю, что он скажет. Для него это только начало. Он на мне хорошо зарабатывает.
– Роумэн слишком честен, чтобы продолжать лишь по этой причине.
Марк сдаваться не собирался, потому я отвернулась и пошла в сад.
Впервые Фьюри не бросился ко мне. Это было так непохоже на него, что я просто поверить не могла. Он дал мне подойти почти вплотную, потом вскинул голову и пустился от меня рысью. Практически всю неделю стояла сырая погода, поэтому, полагаю, ему не хватало движения. Сделав четыре или пять попыток его поймать, я отправилась обратно в дом – может быть, кусочек яблока соблазнит его.
Войдя, я услышала, как миссис Ленард говорит:
– Я не знаю, где они, мистер Ротлэнд. Меня не было, и миссис Ротлэнд, должно быть, сама их убрала.
– О чем речь? – спросила я.
– О моих новых рубашках, – ответил из-за двери Марк.
– Я положила их в твой шкаф. Подожди минутку.
Я вошла в его комнату. Марк стоял перед зеркалом с носовым платком в руке. На нем были старые фланелевые брюки.
– Прости, я думал, ты ушла.
– Ушла, но вернулась. – Я достала рубашки из коробки и положила вместе с остальными. – Вот они.
– Спасибо. Я просто хотел примерить.
Я взяла верхнюю и вытащила из неё всякие картонки и булавки. На столе лежали ключи Марка, записная книжка и немного мелочи. Он всегда выкладывал все это на стол, когда раздевался на ночь.
– Никогда не знала, что люди покупают по шесть рубашек сразу.
Марк рассмеялся.
– Так они дольше носятся.
Только увидев его раздетым, понимаешь, что он не хрупкий и даже не худой. Кожа у него светлая и гладкая, но под ней рельефно проступают мускулы.
– Фьюри заскучал, я пришла взять ему что-нибудь вкусное.
Марк отнял платок от лица.
– Раз ты здесь, может быть, попробуешь достать ресницу? Думаю, она попала в глаз, когда я вытирался полотенцем.
Я подошла к нему, он наклонил голову. Честно могу сказать, ближе мы друг к другу не подходили с тех пор, как вернулись домой. А доставать ресницу – это что смотреть кадры, снятые крупным планом. Твои глаза смотрят в глаза другого ближе, чем при объятиях. Для меня это оказалось ещё труднее потому, что незанятую руку деть было некуда, и пришлось положить её на теплое плечо Марка, и к тому же тело мое касалось его.
Стоя рядом с Марком, я чувствовала себя так, словно тоже не одета. У меня возникло ощущение, что так оно и есть.
Выловив ресницу, я поспешно отошла; голова кружилась, дыхания не хватало.
– Вот и все. Пара пустяков.
Он взял у меня платок. Я пошла к двери.
– Марни.
– Да?
Он улыбнулся мне.
– Спасибо.
Я скатилась по лестнице, спряталась в кухне и несколько минут пыталась справиться со своими чувствами, выбросить их из себя.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

загрузка...