ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Стоит хлебнуть соленой воды, задохнуться, и ты начинаешь бороться за жизнь. Это бессмысленно, но это так. Значит нужно заплыть так далеко, чтобы не выбраться, даже если захочешь. Я перевернулась и поплыла от берега.
Приняв решение, я сразу поняла, что поступаю правильно. Марк станет вдовцом во второй раз на двадцать девятом году жизни и сможет найти себе женщину до вкусу, которая будет разделять его глупые идеи насчет секса. Мама переживет, должна будет как-то пережить…
Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я заметила, что Марк плывет за мной. Сначала я увидела, что его нет на волноломе. Потом заметила в воде далеко позади. Ну уж нет, на этот раз он опоздает!
Я поплыла быстрее, наметив некую точку вдали. До неё мне, конечно, не добраться. Усталость уже давала себя знать.
Когда первая волна меня захлестнула, я испытала был жуткий шок. У морской воды отвратительный вкус, и когда её наглотаешься, хочется тут же все вывернуть обратно. Но скоро все кончится. Я просто боялась первого глотка, всех этих судорожных попыток глотнуть воздуха, позывов рвоты. Но долго это не протянется.
А потом я услышала, как Марк что-то кричит, он был уже недалеко. И весь мой страх как рукой сняло, я просто перестала работать руками и пошла под воду.
Но как я ни старалась, оказалось, что все равно задерживаю дыхание как тогда, когда девочкой ныряла с пирса. Я пыталась заставить себя расстаться с жизнью, но опять, как пробка, вынырнула на поверхность, давясь и кашляя. И тут Марк настиг меня.
– Дура! – крикнул он. – Ты же утонешь! – и вцепился в руку.
Я вырвалась.
– Отпусти меня!
Я пыталась нырнуть, но не так-то легко это сделать, и пока я барахталась, Марк поймал меня за ногу, а потом обхватил за талию. Несколько секунд мы боролись, и я почти вырвалась, но тут он закатил мне такую пощечину, что я почувствовала вкус крови во рту. Я вскрикнула и вцепилась ногтями ему в руку; тогда он сжал кулак и двинул меня в челюсть. Помню, как лязгнули мои зубы – и все.
Когда я пришла в себя, то обнаружила, что лежу в воде лицом кверху. Руки Марка поддерживали мою голову, а сам он плыл к берегу на спине, работая одними ногами. Я хотела освободить голову, но шевельнулась, он сжал её крепче, и так мы добрались до песчаного пляжа.
Мы лежали рядом, совершенно обессиленные. К счастью, никто больше не купался, только вдали две женщины-испанки собирали водоросли; они ничего не видели.
Едва отдышавшись, Марк принялся за меня. Большинство его слов можно было слышать разве только в порту среди грузчиков. Кажется, ничто из того, что я делала раньше, не возмутило его так, как моя попытка утопиться. Полагаю, это последнее оскорбление переполнило чашу.
Некоторое время я терпела, потом вдруг зашлась в истерическом хохоте.
Он спросил:
– Ты чего?
– Не знала, что ты можешь так говорить с женщиной.
Тут я отвернулась и меня стошнило. Когда мне стало лучше, он сказал:
– А я не знал, что есть такие женщины. Теперь знаю.
– Приятное разнообразие, правда? Думаю, Этель никогда не вела себя так.
– Нет, дурочка ты чертова. Она очень хотела жить, но не могла.
– А я хочу умереть и не могу.
Есть ли слова ужаснее для двадцатитрехлетней женщины?
Мы тихо лежали, набираясь сил. Потом он сказал:
– Надо идти, а то посинеем. Пошли, я помогу тебе вернуться в отель.
– Спасибо, справлюсь как-нибудь сама, – ответила я и поднялась на ноги.
Так мы и шли на расстоянии друг от друга: сначала я, потом он на пару шагов позади, словно тюремщик, от которого едва не ускользнул его пленник.
10
Садовника звали Ричардс. Он приходил трижды в неделю – по понедельникам, средам и пятницам. Тихий маленький человечек с больной женой и тремя бледными детишками с забавным восторгом и старательностью относился к саду, чего я понять не могла, потому что сад ему не принадлежал. Меня он полюбил, всегда именовал «миледи», словно я была благородной особой. «Там у нас замечательные тюльпаны, миледи; через неделю-другую они зацветут, я не сомневаюсь»; «Сегодня утром, миледи, я приведу в порядок тропинки, и они станут красивыми и аккуратными.» Он явно получал удовольствие от своей работы. Не думаю, что жизнь его баловала; жена вечно лежала с бронхитом, и приходя домой, он, промокший и продрогший, должен был ещё заботиться о детях. Ричардс говорил, что дочки просили подарить к Рождеству библию с иллюстрациями, и мистер Марк устроил ему такую по себестоимости. Я подумала, почему бы Марку не подарить им пяток таких книг, но когда спросила его, он возразил:
– Ричардс ни за что бы не взял. Он счел бы это милостыней.
Я не поняла.
Сад вокруг дома занимал около акра земли. В конце, за площадкой для гольфа, разместились старый сарай, гараж и небольшой выгон для лошадей. Туда вела дорожка, с обеих сторон усаженная, как я думала, стеной тиссовых кустов, но Ричардс вежливо поправил меня: «Это самшит, миледи. Я выращиваю его и в своем саду тоже. Ему можно придавать любую форму. У меня есть красивый куст, подстриженный в форме церкви. Надеюсь, вы когда-нибудь зайдете посмотреть на него».
И я сходила, посмотрела. Познакомилась с миссис Ричардс и с детьми. Сначала не знала, как поступить, но потом рискнула, купила немного конфет, напекла сдобных булочек и взяла с собой. По-моему, их это нисколько не оскорбило.
Все беды Ричардса, как я вскоре поняла, происходили из-за того, что он был слишком честным и порядочным. Какой толк в порядочности, если она заставляет человека торчать под дождем, когда легко можно сделать вид, будто есть дела в теплице? Мы с миссис Ленард стали придумывать предлоги, чтобы в ненастные дни заманить его под крышу, якобы для работы по дому.
Мне как-то удавалось уживаться с Марком. Когда мы вернулись, он выделил мне отдельную спальню, и хотя комнаты соединялись дверью, почти не входил ко мне, а если и заглядывал, то предварительно стучал. Ко мне больше ни разу не прикоснулся. Полагаю, я отбила у него охоту, во всяком случае, пока. Мы были достаточно любезны друг с другом, как в самые последние ужасные дни нашего медового месяца. Приходя вечером домой, он рассказывал мне, как дела на фирме. Раз – другой мы ездили в Лондон в театр, но Марк ни разу не предложил мне отправиться на скачки, и я не просила. Я никогда не знала, о чем он думает.
К счастью, мы поладили с миссис Ленард. Я сразу призналась ей, что мне никогда не приходилось вести домашнее хозяйство и что умею готовить я только самые простые блюда, и она была, видимо, очень довольна, что в доме сохранился прежний порядок. К тому же я умела с ней разговаривать, могла её понять. Может и нужно было себя поставить, но я не стала, и вскоре она уже называла меня «милая», а не «миссис Ротлэнд».
Странный это был дом. И жить в нем было странно. То и дело я натыкалась на вещи Этель. Тапочки в шкафу, старые блузки, новые колготки в целлофановом пакете, книги, записная книжка, календарь. И, конечно, фотографии – в гостиной и в спальне Марка. Могу представить, как ревнуют мужей вторые жены. Впрочем, ко мне это не относится. Я была только рада, если бы Этель могла вернуться и потребовать своего мужа обратно. Потому что я вообще ни секунды не чувствовала себя замужем за Марком. Может, замужем себя вообще не чувствуют, этим живут, дышат, это нравится. Ну, так я этим не жила, и мне это не нравилось.
В гараже я обнаружила старенький двухместный автомобиль. Он принадлежал Этель, она на нем ездила на раскопки. Марк сказал, что я могу пользоваться машиной, если хочу, и как-то раза два днем я прокатилась на ней, просто так, без всякой цели.
Прошло несколько недель, Марк по-прежнему хранил дистанцию, и я стала понемногу осваиваться, чувствовать себя свободнее и раскованное. Пока никакой возможности уйти от него не было, разве что так, как я пыталась в Камп-де-Мар, но такого больше не повторится, приходилось извлекать пользу из сложившегося положения.
Как-то вечером после ужина я немного разговорилась и рассказала о себе, и Марк вдруг спросил:
– Марни, почему ты так редко это делаешь?
– Что?
– Говоришь о себе. Это может помочь.
– Чему помочь?
– Помочь тебе освободиться от того, что у тебя на душе. Это помогло бы нам понять друг друга…
– Не вижу, чем.
– Ну, мне это интересно. И человеку очень важно выговориться. Иначе он замыкается в себе. Любой психиатр тебе об этом скажет. И любой священник.
– Я не слишком разговорчива.
– Знаю, потому и говорю. Расскажи мне о том, как умер твой брат.
– Да о чем тут рассказывать?
– Но брат ведь умер? Из-за чего? По недосмотру?
Я рассказала. Он заметил:
– Раз дело дошло до суда, врачу просто повезло, что он легко отделался. Видимо, время тогда было другое. Ты потому ненавидишь врачей?
– Думаю, дело не во врачах, а в том, что мы были бедны.
– В наше время такого быть не может?
– Еще как может! Ты не представляешь, ты никогда не был бедным, Марк. Когда у моей… – Я спохватилась. Он не сводил с меня глаз.
– Когда что?
– Когда у моей тети было варикозное расширение вен… – вовремя поправилась я. – Которая меня воспитывала, ты знаешь. Так вот, её положили в больницу; я работала тогда бухгалтером в Бристоле и поехала её навестить. За ней вообще почти не ухаживали. Мне пришлось устроить скандал, и это немного помогло, но я видела, что так к ней относятся потому, что она бедна и не может постоять за себя.
– Насколько я понимаю, такое случается не часто. С человеком могут обойтись грубо и бесцеремонно, особенно, если он не слишком тяжело болен. Конечно, лучше, если ты можешь постоять за себя. Но в больнице нынче самое важное, чтобы у тебя обнаружил редкое и интересное заболевание. Если да, то к тебе отнесутся, как к королю. Если нет…
– Зачем ты просишь меня рассказывать, если не веришь моим словам?
– Вера тут не при чем. Я стараюсь взглянуть на вещи твоими глазами, а потом своими собственными…
– Ну, я не знаю…
– Да ты не обращай на меня внимания. Продолжай.
– Ты думаешь, я защищаю нищету, горжусь, что была бедной? Никто не вправе осуждать меня, если сам этого не пережил.
– По-моему, ты действительно что-то защищаешь, Марни, но что, не знаю. Хотя хотел бы знать. Вот психиатр определил бы. Но ты же не согласишься, правда?
– На что?
– На встречу с психиатром.
– Нет.
– Тебя это пугает?
– Психиатр? Почему мне его бояться? Это просто пустая трата времени.
– Может да, а может и нет.
– Ты ходишь к врачу, когда совершенно здоров?
– Думаешь, он ничего не найдет?
– Они всегда что-нибудь придумывают, чтобы заработать себе на хлеб.
Некоторое время Марк молчал. Потом встал, прошел к книжному шкафу и принялся листать книгу. Но смотрел он мимо.
– Марни, скажи вот что… Ты может быть не представляешь даже, но… С тех пор, как мы женаты, ты совершенно ясно показала, что не выносишь физическую сторону любви. И я хотел бы знать – ты ненавидишь само это дело или именно меня? Могла бы ты получить удовольствие с другим мужчиной?
– Нет.
– Тогда психиатр мог бы помочь.
– Спасибо. Мне и так хорошо.
– В самом деле?
– Но почему все люди должны быть одинаковы? Одни любят музыку, другие терпеть её не могут. Как скучен был бы мир, если бы все мы хотели одного и того же.
– Но…
– Ты совершил единственную ошибку, Марк: заставил меня выйти за тебя замуж. А я ошиблась в том, что попалась.
Никогда ещё мы не подходили ближе к обсуждению тех ужасных вещей, которые были сказаны во время медового месяца. Но он, по-видимому, не мог с ними смириться.
– Пока мы как-то держимся, но долго это продолжаться не может.
– По-твоему, я должна уподобиться Этель?
– По-моему, секс – это основной инстинкт, который никак нельзя сравнивать с любовью к музыке. Если он себя не проявляет, что-то не так.
– Я не единственная женщина, которой это не нравится.
– Конечно нет, Господи! Говорят даже о тридцати процентах. Но существуют разные степени отклонения, у тебя же – крайняя. И это при том, что и лицом, и фигурой ты совсем непохожа на фригидную женщину…
– Они и внешне отличаются от прочих?
– Думаю, да.
– Тогда прости.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

загрузка...