ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– Марни! – Позади раздавался топот копыт: Марк устремился следом.
Я предоставила Фьюри свободу. Он тяжело дышал, когда мы нагнали лису, но через полчаса уже восстановил силы, хотя был взвинчен до предела. Никогда ещё он не мчался так быстро. Однако Марк не отставал. То ли лаской, то ли хлыстом он выжимал из своего гнедого последние силы.
Мы все ещё неслись с холма. Дорога впереди вела к открытым воротам, позади которых рядами росли ивы. Каким-то образом мне удалось проскочить в ворота, искры летели из-под копыт, с другой стороны ворот изгородь оказалась низкой. Ее мы взяли и попали на следующее поле. Марк несся за мной, ему удавалось не отставать. Я слышала, каков снова крикнул:
– Марни!
Следующая изгородь оказалась самой высокой из всех, что нам встречались. И как это иногда бывает, словно в мгновенной вспышке я вдруг увидела растущие вдоль ручья ивы. Достаточно ли там места, чтобы приземлиться, я не знала. Позади меня опять закричал Марк, но мы уже прыгнули.
Еще на лету я поняла, что случилось худшее. Другой берег, песчаный и каменистый, был на добрых четыре фута ниже, и, изгибаясь, заканчивался стеной деревьев. Фьюри тоже увидел опасность и попытался остановиться; он бы приземлился на вес четыре ноги, но разность в высоте помешала; он опустился на передние ноги и перевернулся через голову; меня бросило вверх, и, падая, я увидела, что Марк летит кувырком вслед за мной.
Едва не угодив в воду, я упала на кроны плакучих ив, стукнувшись головой, но гибкие ветки и шляпа смягчили удар. Я только не могла вздохнуть, а это поначалу было самым неприятным. Потом я услышала чей-то визг. С трудом цепляясь за ветки, я повернулась и села. Марка нигде не видно. Его лошадь, целая и невредимая, отряхивалась, стоя по колено в ручье. Фьюри все так же лежал на земле. И визг, невыносимый визг исходил от него!
Фьюри пытался встать на ноги. Он бился и дергался, чтобы подняться, но не мог. Я вскочила и тут же снова упала, опять встала и, шатаясь, проковыляла к нему. И тут я увидела Марка. Он лежал неподвижно. Я бросилась к Фьюри. Глаза его бешено вращались, изо рта клочьями валила пена; и тут я увидела его переднюю ногу. Что-то белое торчало сквозь кожу.
Я подошла к нему, встала на колени рядом и попробовала отстегнуть уздечку. Он хватал меня ртом, словно в агонии, и я вспомнила ту собаку, которую сбили в Плимуте, ту дворняжку, которая разорвала зубами мне рукав. Кое-как мне удалось отстегнуть уздечку; я плакала, рыдала громко, взахлеб, будто от нестерпимой боли. Оглянувшись, я увидела, что Марк по-прежнему недвижим. Он лежал лицом вниз, почти утонув в грязи. Я снова поднялась на ноги и, глядя на них, почувствовала, как меня разрывает надвое, как меня тянет в разные стороны. Если бы только Фьюри перестал так ужасно, так жалобно визжать! Марк, наверное, мертв; а Фьюри жив, и он во мне нуждается. Если бы я могла подержать его голову, как-то успокоить, пока не придет помощь! Марку я уже не нужна, Марк умер. О, Боже, помоги мне; помоги мне утешить моего старого друга. Я опустилась на колени и поползла к Марку…
Он был жив. Грязь залепила рот и половину лица. Я разорвала его шарф и принялась выковыривать грязь у него изо рта. Он не мог дышать и почти задохнулся, потому что грязь забилась даже в нос.
– Господи Боже, вы живы! Я думал, вы разбились насмерть!
Говорил мужчина, видимо фермер.
– Помогите! – закричала я.
– Дайте посмотрю, – сказал он и стал разглядывать Фьюри. – О Господи, вот несчастье! И как вы сюда забрались?
– Сделайте что-нибудь, чтобы он не кричал! – попросила я. – Ради Бога, сделайте что-нибудь. Вызовите «скорую»! Позвоните!
Он указал на Марка.
– С ним все в порядке? Ничего не сломано?
– Не знаю, я не могу его оставить. Позаботьтесь о лошади! Сходите за помощью. И не задавайте вопросов.
Он почесал в затылке, потом полез через изгородь. Я потянула Марка, стараясь вытащить его из грязи. Он был без сознания и бледен, как мел. Что, если он умрет? Я знала, что ожидает Фьюри; но знала, что если стану думать об этом, то тоже умру, но пока не пришла помощь, нужно было оставаться в живых.
Я дотащила Марка до камней, тяжело пыша и всхлипывая. Я не смотрела по сторонам, но, слава богу, Фьюри немного успокоился. Расстегнув ворот рубашки, я стянула подложила Марку под голову жакет. Потом стояла, держась за ветку дерева и стараясь не упасть в обморок. Потом опять взглянула на Фьюри, более тихого, чем когда-либо, словно он знал, что с ним все кончено.
Донесся голос Рекса:
– Боже мой, какое несчастье! Джек, беги за врачом!
– Уже пошли, – сказала я, почти теряя сознание, но удержалась.
Теперь, когда они были здесь, мне стало так плохо, что я хотела потерять сознание, больше не быть собой, упасть в обморок и стать для них просто ещё одним телом, о котором следует позаботиться; но не могла. Я стояла, смотрела, и видела все, до самого ужасного конца. Я сама во всем виновата, значит так мне и надо.
17
Я видела, как пристрелили Фьюри, потом в машине «скорой помощи» доехала с Марком до больницы. Меня осмотрели, помазали синяки и царапины, дали что-то выпить и отправили домой. Все оказалось очень просто. Вокруг все говорили: бедная девочка, лошадь понесла, она очень храбро держалась. Вам лучше всего лечь в постель. У вас есть кто-нибудь дома? О Марке не беспокойтесь, им займутся лучшие врачи, утром ему будет лучше.
Хирург сказал мне:
– Пока не могу сказать ничего определенного, миссис Ротлэнд; у него сильнейшее сотрясение мозга. На руку наложен гипс, больше переломов нет. К завтрашнему утру будем знать точнее.
Я вернулась домой, и сердце мое разрывалось от боли, и муки. Миссис Ленард засуетилась и заметалась, потом позвонила миссис Ротлэнд. Та, услышав, что сын ранен, кинулась утешать встревоженную невестку, хотя сама, может быть, больше нуждалась в утешении. Она все сделала правильно, её не в чем было упрекнуть. И меня тоже не в чем было упрекнуть. Разве я виновата? И лошадь моя тоже. Это просто ужасное стечение обстоятельств. И я вспомнила, как грубо и жестоко разделались с лисой, и как сочувственно отнеслись к лошади.
Ночью я едва не надумала повеситься, но миссис Ленард не отходила от меня ни на шаг.
На следующее утро проявились последствия моего падения. Один бок у меня весь был в синяках и кровоподтеках, я не могла шевельнуть ни плечом, ни бедром. И спала беспробудно, словно не выспалась годами.
Иногда я выплывала из черного марева сна, и меня подстерегала боль, затаившаяся в уголке сознания. Но болело не плечо и не израненный бок; боль сидела гораздо глубже. Она пронизала сердце, хотя то и билось как прежде, пронзила мозг, который все-таки думал, но что-то в них все же сломалось. Я просыпалась от страшной боли, смотрела на часы и снова проваливалась в бесконечный глубокий сон. Потом вдруг опять просыпалась, снова смотрела на часы, и чувствовала, как трещит и ломается что-то внутри, и словно заглядывала в длинный темный коридор, в пустоте которого до конца моих дней будет перекатываться ужасное эхо.
Миссис Ленард чем-то все время поила меня. Уже в сумерках, открыв глаза, я увидела миссис Ротлэнд и сразу спросила:
– Как Марк?
И она ответила:
– Все так же.
Мне следовало расспросить её, но сознание снова затмилось и я погрузилась в путаницу безумных снов. Только в пятницу днем, почти через сорок восемь часов, я окончательно проснулась. И сразу поняла, что пропустила назначенное время. «Фландрия» отправилась в плаванье без меня.
С этого момента все пошло почти нормально. Спать я не могла из-за боли в плече и спине, и даже не могла закрыть глаза, потому что сразу появлялся Фьюри. Стоило смежить веки, и я вновь видела его. Пожалуй, не стоит описывать, какие мысли меня одолевали. Но чуть позже в комнате опять оказалась миссис Ротлэнд, и я снова спросила:
– Как Марк?
– Примерно так же. Не приходит а сознание.
– Что говорят врачи?
– Что остается только ждать. А как ты?
– О, мне уже лучше.
– Может, поешь немного?
– Нет, спасибо.
К вечеру Марк пришел в себя, и миссис Ротлэнд вернулась из больницы воспрянув духом. Опасность не миновала, но врачи надеются, что Марк пойдет на поправку.
– Первым делом он спросил, где ты, Марни, и был очень рад, что ты не так сильно пострадала.
На следующий день я встала, пока миссис Ротлэнд не было, кое-как оделась и принялась бродить по дому. Спина и бедро посинели, но боль несколько стихла. Миссис Ленард нашла меня в конюшне и пыталась увести в постель, но я не пошла. Я все утро просидела там, пока не вернулась миссис Ротлэнд. Тогда я, прихрамывая, побрела в дом обедать. Она сообщила, что обещала Марку привезти меня, как только я поправлюсь. Я сказала, что поеду завтра. Вечером, перед ужином, мне пришлось зачем-то зайти к нему в спальня, и там в углу верхнего ящика в его туалетном столике лежали ключи…
За ужином миссис Ротлэнд показала цветы:
– Это от садовника Ричардса. Он принес их для тебя, а особенно подчеркивал, что они из его собственного сада.
– Спасибо.
Я долго молчала. Раньше у меня все сжалось бы внутри при одной мысли об ужине наедине с миссис Ротлэнд, но теперь для таких чувств не осталось места. Случившееся застыло во мне и отвердело, словно каменный истукан.
Через некоторое время миссис Ротлэнд заговорила опять:
– Это напоминает мне один ужин с Этель. Ты ничего не имеешь против того, что я вспоминаю Этель?
– Нет…
– Марк был в отъезде, за восемнадцать месяцев до этого умер его отец Марка. Я тогда только продала наш дом, большую часть мебели и собиралась переезжать в Лондон. И вдруг возникло ужасное ощущение, что больше незачем жить. Я вдруг почувствовала, что обрываю все корни. Я не могла жить в Лондоне, я больше не могла жить вообще. Хотелось только спокойно умереть. Я напросилась к Этель на ужин, потому что не могла оставаться одна, нуждалась в сочувствии и понимании.
– И она их вам дала?
– Уже по дороге я поняла, что есть такая боль, с которыми нужно справляться самой, потому что никто другой не поможет. У меня был именно такой случай. Нельзя ждать, что человек в двадцать пять поймет ужасное одиночество, которое овладевает тобой в пятьдесят пять.
– Дело не в возрасте. В детстве вы никогда не чувствовали себя одинокой?
Миссис Ротлэнд задумалась.
– Тогда это было совсем иначе.
Я не успела спросить, почему сегодняшний вечер напомнил ей ужин с Этель – она сразу сменила тему. Тогда я задала другой вопрос.
– Марк когда-нибудь говорил с вами обо мне?
– Обсуждали ли мы тебя? Нет, я такого не припомню.
– И никогда не говорил, что мы не слишком ладим?
– Нет… А вы действительно не ладите?
– Да, бывает.
Она вертела рюмку, не глядя на меня.
– В основном по моей вине, – добавила я.
– Ну, это уже похоже на шаг к примирению.
– О, это не просто ссора. Боюсь, все гораздо глубже.
– Надеюсь, ты сумеешь с ним поладить, Марни, неважно, чья вина – твоя или его. Он просто не вынесет ещё одного поражения.
– Поражения?
– Да, конечно. Разве смерть Этель – не проигрыш? Марк рассматривает её и как поражение в любви… Он из тех, кто всю жизнь готовы рисковать. Он невероятно упрям и своеволен, но в то же время ужасно раним. Смерть Этель стала для него тяжелым ударом. Полюбить снова, так быстро… Такое не часто случается.
Мне стало неловко, но я спросила:
– Марк не говорил, что собирается делать с фирмой?
Миссис Ротлэнд все так же вертела рюмку.
– О том, что хочет принять предложение «Гластбери»? Да, говорил. И я убедила его продать фирму.
– Но почему? Разве семейная фирма для вас ничего не значит?
– Куда меньше многого другого. Марк никогда не поладит с Холбруками. Ему не хватает гибкости. Всем станет лучше, когда они расстанутся.
– Холбрукам это вряд ли понравится.
– Только потому, что это произойдет таким образом. Марк чувствует себя ответственным за персонал и потому и вел переговоры. Насколько я знаю, никто не пострадает.
Никто не пострадает… Я подумала, что это похоже на эпитафию. Никто не пострадает, кроме меня, и Фьюри, и Марка, и моей мамы, и, наконец, его…
Во вторник миссис Ротлэнд повезла меня к Марку в больницу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

загрузка...