ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Марк изо всех сил старался быть любезен, и я видела, что Гарродам он понравился. Он явно разбирался в лошадях и не торопил с отъездом. Наконец, около трех мы тронулись в обратный путь, забрав фургон; уже в сумерках добрались до дома, и я пустила Фьюри погулять в загоне, потом прокатилась на нем без седла кругов пять, чисто для удовольствия и чтобы он понял, что мы снова теперь будем вместе.
– Вы были единственным ребенком? – перебил мои воспоминания доктор Роумэн.
Я с трудом вернулась к теме разговора и услышала, как бьют часы. Все, по крайней мере, на сегодня, и я могу забыть обо всем до пятницы.
– Брат умер при родах.
– Сколько лет вам тогда было?
– Точно сказать не могу.
– Вы этого вообще не помните?
– Нет.
– А вы помните что-нибудь о смерти отца? Помните, как пришло это известие?
– Нет, – ответила я и задумалась.
– В этом нет ничего необычного. У вас замечательная память. Совершенно исключительная, вы почти не задумываясь называете даты и все такое.
– Да?
– А о смерти матери вы что-нибудь помните?
– Помню, что мне об этом сказали. Но сама я не видела. Меня уже перевезли в тот домик в Сангерфорде, возле Лискерда, где жила тетя Люси. Мама… мама собиралась присоединиться к нам, приехать позднее, но слишком задержалась…
– Ну, хорошо, – Роумэн встал. – Думаю, неплохо для начала. В пятницу можно перейти к более обстоятельному разговору.
Он помог мне надеть пальто и проводил к выходу. Все ещё шел дождь, но я зашагала к станции метро вместо того, чтобы взять такси.
В следующую субботу я опять играла в покер. Компания собралась примерно та же. Я быстро осваивала игру и выиграла около шести фунтов. За исключением кинорежиссера и Алистера Макдональда все играли посредственно, действовали по наитию, следили, сколько карт вытянули соседи; у них никогда не получится лучше. И все равно я не испытывала истинного удовольствия от игры – она требовала слишком сильного нервного напряжения.
Визит к доктору Роумэну в пятницу прошел примерно так же, как первый. Я говорила, он задавал вопросы. Такие вопросы я и сама могла задавать кому угодно просто так, не требуя платы. Сплошное надувательство; мы могли бы просто посидеть в каком-нибудь баре за чашечкой кофе и выложить всего по восемь пенсов с каждого. А тут повесил бронзовую табличку с фамилией, – и платите фунты! Есть над чем задуматься.
Когда сеанс закончился, Роумэн предложил мне сигарету и сказал:
– До сих пор вы были молодцом, миссис Ротлэнд. Чувствуешь воодушевление, когда пытаешься помочь человеку вашего ума.
– Моего… что?
– Понимаете, чтобы лечение пошло на пользу, пациент должен быть умным. Работать с тупицами – просто даром терять время.
– Спасибо.
– Ради Бога, не подумайте, что я отношусь к вам покровительственно. Я действительно вижу, что у вас подвижный, гибкий ум. Это возбуждает желание работать.
Я одарила его улыбкой.
– В следующий вторник?
– Да, во вторник. Если не возражаете… – Он замолчал, поскреб подбородок. – Ум в нашей работе может оказаться либо трамплином, либо камнем преткновения. И теперь настал момент, когда вам нужно решить…
– Я подумаю, – пообещала я, тут же выбросила его слова из головы и только во время игры вдруг неожиданно вспомнила. Но теперь, воспроизведя их в памяти, я ощутила смутное беспокойство, как будто сказано было больше, чем до меня дошло. Что-то крылось в его тоне такое… Можно ли недооценивать Роумэна, воображать, будто чертовски умело обводишь его вокруг пальца, а дела обстояли совсем иначе. Такая самоуверенность никогда до добра не доводила.
После Рождества наши отношения с Марком пошли на лад, хотя длилось это недолго. Наверное, он узнал от Роумэна, что я играю честно, и надеялся, что я излечусь, от чего бы там меня ни лечили. К тому же он всегда сразу замечал, если на душе у меня становилось веселей.
Я действительно чувствовала себя лучше – впервые с тех пор, как он сцапал меня в Глостершире. Каждый день я могла ездить верхом, и если это было не настоящей свободой, то хотя бы достаточно похоже на нее.
Марк по-прежнему держался на расстоянии. Думаю, будь я такой умной, как считали некоторые, давно бы догадалась, чего ему это стоило. Но чем дольше он не трогал меня, тем меньше я об этом думала.
Меня по-прежнему изводили мысли, где взять деньги для мамы. На Рождество я послала ей двадцать фунтов и написала, что ужасно сожалею, но приехать но смогу. Я даже всерьез подумывала, не подыскать ли мне какую-нибудь временную работу, скажем, в магазине или ещё где-нибудь. Я легко смогу добираться туда на машине, и Марк не узнает. Можно устроиться под другим именем, хотя сомнительно, что таким образом я смогу получить что-нибудь стоящее. Следы, конечно, можно запутать, но мне придется трудиться честно, все остальное слишком ненадежно и опасно, если учесть, что каждый вечер мне придется возвращаться домой в качестве миссис Ротлэнд.
На Крещение мы ждали миссис Ротлэнд в гости, и я с утра хлопотала по дому. Не такая уж я мастерица готовить, но пирожные получились на славу, и ещё я испекла большой торт для детишек Ричардса, миссис Ленард помогла мне его глазировать. Иногда получаешь больше удовольствия, делая что-нибудь для других людей, и даже прогулка верхом, от которой в тот день пришлось отказаться, не шла ни в какое сравнение с тем чувство, которое я испытала, явившись в домик Ричардсов с тортом и увидев их радость.
Настроение у меня было замечательное. Когда я вернулась, Марк только пришел домой после игры в гольф. Он давно уговаривал меня попробовать, тем более что площадка для гольфа начиналась практически там, где кончался наш сад, но я упорно отказывалась. Мы посмеялись. Мы не часто смеялись, бывая вдвоем, и это тоже было заметной переменой в наших отношениях. У Марка хорошо развито чувство юмора, но мне едва ли представлялась возможность его заметить. На несколько минут вдруг даже показалось, будто и не было никогда той страшной ночи в Сан-Антонио.
К концу обеда как-то сам собой зашел разговор о фирме, и я подумала, что нечестно по отношению к Марку помалкивать насчет тех писем; мое дело рассказать, а он потом пусть думает, что хочет. И я рассказала.
Марк выслушал меня, не говоря ни слова. Затем как-то беспокойно поежился и посмотрел на меня.
– «Гластбери Инвестмент Траст»… Это Малькольм Лестер. Интересно, что же это Крис затевает? Неужели хочет совершенно вывести фирму из-под моего контроля? Или пытается продать ее? Но зачем тогда одной рукой продавать, а другой покупать?
– Это все, что я знаю. Терри никогда при мне об этом не говорил.
– Ты имеешь в виду, до того, как мы поженились?
– Да, конечно, – соврала я.
– В любом случае Холбруки должны были поставить в известность правление. Но теперь-то все выйдет наружу.
– Не говори, откуда ты знаешь.
На лбу его собрались морщины.
– Не скажу… Вообще ничего не скажу – пока. Но кое-какое разбирательство проведу… Я очень тебе благодарен.
– Не стоит благодарности, – ответила я, передразнивая его вежливость.
Марк поднял голову и чуть не улыбнулся.
– Ты чувствуешь, что ты за мной замужем, Марни?
– Нет.
– И я не чувствую. Может быть, это ещё придет…Ты бывала когда-нибудь на концертах?
– Каких?
– Классической музыки в Фестивал-Холле.
– Нет.
– Можем пойти на следующей неделе. Хочешь?
– Наверное, то же самое передают по радио, – сказала я.
– Примерно. Но звучит совсем по-другому.
– Ладно, пойдем… Твое терпение бесконечно, да?
– Ты только теперь это поняла?
– Ты терпишь, но продолжаешь добиваться своего. Ни перед чем не останавливаясь.
– Я хочу добиться своего.
– И получить милую удобную жену, которая будет ждать тебя каждый вечер со шлепанцами наготове и… всем остальным. Я бы тебе десяток таких нашла.
– Спасибо, я предпочитаю сам делать выбор.
– Конечно, – я поднялась. – Только он не всегда оказывается удачным. Что будем слушать?
Пожалуй, этот разговор стал высшей точкой наших отношений, потом они опять испортились.
12
Со следующей недели Роумэн сменил тактику. Едва я села, он сказал:
– Теперь, миссис Ротлэнд, пора перейти к следующей стадии. Это очень просто, в общем-то, и примерно то же самое. Но я не буду больше спрашивать вас о вашей жизни, вы будете говорить просто так. В течение часа я задам вам всего один-два вопроса – или даже назову два-три слова – и попрошу вас говорить все, что придет вам в голову в связи с этим словом или вопросом. Вам совсем не нужно думать, говорите первое, что придет на ум, даже если это покажется вам ерундой. Понимаете?
– Думаю, да.
Пару минут мы посидели в молчании, потом он спросил:
– Вам приятно приходить сюда?
– О, да… Вполне.
– Вы ездите в метро?
– Обычно да.
– Дождь… Какие ассоциации вызывает у вас дождь?
– Каждый раз я иду сюда под дождем. Так было все это время. С моего зонта натекает лужа у вешалки. Автобусы шуршат колесами, словно закипающий чайник, – я подумала, что для экспромта вышло совсем неплохо.
– Вода, – сказал Роумэн.
– Но эта ведь то же самое? Хотя нет, не совсем. – Я опустила глаза, разглядывая свои ноги. Тетка в метро все-таки зацепила чулок своей дурацкой палкой. Есть женщины, которых лучше вообще посадить под замок и не выпускать; ничего вокруг не видят, не замечают, где стоят, и взахлеб рассказывают, какие у Чарльза обнаружили камни в желчном пузыре.
Пусть Роумэн отрабатывает свои деньги.
– Вода? В Плимуте, где я родилась, все время шли дожди. И вокруг там со всех сторон вода. Она плещется, журчит, и звук этот напоминает шум чайника на плите. Я люблю чай, знаете ли. От него возникает ощущение уюта. Там у нас всегда пили чай. «Входите, дорогая, выпейте чашечку, пять минут назад заваривали».
Роумэн выжидательно молчал, но продолжать я не стала.
– Ванна.
– Ванна?
– Да.
Долго я ничего не говорила, просто откинулась назад и закрыла глаза. Неплохо, подумала я. Ему остается только ждать, пока я молчу, а время идет.
– Ванна, – медленно произнесла я. – Принимает ли ванну доктор Роумэн?
Он не ответил.
– Иногда, – продолжала я, – когда есть настроение, я принимаю ванну раза два-три в день. Не часто, но иногда. Марк говорит: вот на что у тебя уходит время, но я отвечаю, что тут лучше перебор, чем недобор. Люди, которые не моются, издают запах.
– Что ассоциируется у вас с ванной, с купанием? Что первое приходит на ум?
– Мыло, мочалка, вода, дождевая вода, крещение, баптисты, кровь, слезы, тяжелый труд… – Я остановилась, потому что язык просто опережал меня. Что я несу?
– Баптисты, – сказал он.
– Кровь агнца, – снова заговорила я, – пролитая ради меня. «И смоют слезы его грехи твои и восстанешь ты опять в чистоте своей». – Я прервала себя слабым смешком. – Мама имела обыкновение водить меня в церковь по три раза каждое воскресенье, теперь, думаю, это и дает себя знать.
– И вы запомнили все в столь раннем возрасте?
– Люси Пай тоже водила, – поспешно добавила я. – Люси тоже такой стала, когда мама умерла.
Так прошел час. Большую часть времени Роумэн крутился вокруг одной и той же темы воды. Не знаю, чего он так за неё ухватился, но мне это уже не доставляло никакого удовольствия, и я решила: пускай сам поработает. Чего мне так стараться? Ведь не мне, а ему платят деньги.
Долго мы топтались на месте, пока он вдруг не взялся за грозу. Ну теперь-то уж я его осчастливлю, – и я рассказала все, что твердила Люси Пай, пугая меня молниями и громами. Но и после этого у меня осталось какое-то странное ощущение, будто он не верит ни единому моему слову.
Как бы там ни было, уходила я от него с таким чувством, что для малообщительного человека слишком много болтаю.
Поэтому, отправляясь к Роумэну в пятницу, я твердо решила не говорить вообще.
Но это оказалось непросто, потому что первым делом он предложил:
– Расскажите мне о вашем муже. Вы его любите?
– А как же? – ответила я самым беспечным тоном, потому что молчание было бы красноречивее слов.
– Что для вас означает любовь?
Я не ответила. Прошло минут пять, прежде чем я сказала:
– Привязанность, поцелуи… нежность, дружеская поддержка… кухня с горящим очагом, куда приходишь после дождя.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

загрузка...