ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Зависть – скверная штука, страдаешь от чужой зависти, или завидуешь сам.
Встала и я. Марк сказал:
– Марни, надеюсь, теперь ты позволишь мне начать переговоры со Стротом и с другими фирмами? Я хочу поехать к ним один. Думаю, сумею договориться.
– Каким образом?
– Ну, этого Уэстерман предложить не мог, потому что это незаконно. Я собираюсь предложить вернуть украденные деньги только при условии, что они снимут обвинения.
Я покачала головой.
– Они обязаны отдать меня под суд.
– Не всякий долг следует исполнять. Во всяком случае, попытка – не пытка.
Солнце пробивалось через толстый слой облаков, когда мы тронулись в путь. По дороге Марк спросил:
– Откуда ты узнала про дела в фирме?
– Донна сказала.
– Она не знает. Никто из служащих ничего подозревает.
Я молчала.
– Когда ты глупо врешь, – сказал он, – у меня просто руки опускаются. Признайся, Терри сказал?
– Да.
– Значит, ты с ним встречаешься?
– Нет. Он позвонил, сказал, что нужно поговорить. Мы пили чай в кафе на Сент-Элбанс.
– Зачем ты ему понадобилась?
– Он решил, что я могу тебя переубедить.
– Ты собираешься попробовать?
– Нет, это бесполезно.
– Но могла бы, думай ты иначе? На чьей ты стороне, Марни?
Я смотрела в окно. Мне было все равно.
– Разве не здесь нужно поворачивать налево?
– Если ты на другой стороне, скажи прямо.
– Нет, Марк, – ответила я. – В этом я на твоей стороне.
Но судя по взгляду Марка, голос мой звучал недостаточно убедительно.
Охотники собирались в поместье Торнхилл. Здание было выстроено в викторианском стиле из коричневого кирпича, по нему карабкался вверх плющ; высокие трубы торчали, словно ряды карандашей.
Когда мы вместе с Рексом Ньютон-Смитом подъехали верхом, народу собралось уже порядочно. Десять машин, четыре фургона для лошадей, два автоприцепа, десяток людей – кто пеший, кто конный, и несколько фермеров. Прежде чем дать согласие, я попросила Марка узнать, не увлекается ли Артур Строт охотой, но оказалось, нет, поэтому мне ничего не угрожало.
Под Марком был крупный гнедой конь, довольно норовистый, поэтому я держалась подальше от него, – добрейший Фьюри слишком легко возбуждался. Потом к нам подошел человек в бархатном берете и алом мундире, и Рекс представил его как одного из распорядителей. Мы спешились и немного поговорили, но я почти не слышала, о чем: все здесь было для меня внове, и хотя меня больше занимал день завтрашний, я рада была испытать все это перед тем, как исчезну.
Тут же появились гончие, они подпрыгивали, лаяли и виляли хвостами. Потом вдруг людей стало много, они разговаривали, подтягивали подпруги, проезжали верхом, охотники что-то говорили собакам, лошади били копытами по мягкому дерну; откуда-то взялись трое мужчин в котелках и желтых бриджах, девушка в синей амазонке на лошади с белыми «чулками», старик с недовольным лицом. Фьюри нервничал, ему не приходилось бывать в такой компании. Я успокаивала его, как могла. Точно в назначенное время мы тронулись.
Все ехали, переговариваясь, болтая словно на воскресном пикнике, толпились, ожидая очереди у ворот, потом двинулись по грязной, изрытой колеями проселочной дороге.
– Ну и толпа, – сказал мне Рекс своим писклявым голосом. – Больше, чем обычно. Дело, полагаю, в погоде.
Солнце все пыталось пробиться сквозь облака. Марк ехал вслед за мной, но лошадь его все время рвалась вперед. Ему попалось одно из тех созданий, которым непременно нужно вести всех за собой, лидировать; так и у людей, это вопрос темперамента. Фьюри все ещё был возбужден, то и дело норовил встать на дыбы.
Мы доехали до рощицы, где кончался проселок. Кто-то впереди остановился, и все стали тесниться и толкать друг друга. «Нашли!» крикнул какой-то человек, и словно электрический разряд пронесся по толпе. Рядом со мной мужчина, закусив нижнюю губу, пытался пробиться вперед, хотя места там явно не было. Потом в голове кавалькады началось какое-то движение, люди повернули вверх по склону, оставив рощицу в стороне.
И тут раздался звук рожка. Мне приходилось раньше слышать его на расстоянии, но то совсем другое дело. Гончие кинулись вверх на холм, остальные за ними, но двигаться было трудно, все равно что вести машину по Оксфорд-стрит.
Со мной поравнялся Марк, сдерживающий своего гнедого.
– Все в порядке? – спросил он, все ещё хмурясь после разговора в машине.
Я кивнула.
Часа полтора мы рыскали по полям и дорогами, шлепая по грязи, ожидая своей очереди и натыкаясь друг на друга, и я подумала, что нас слишком много, чертовски много, и хорошо, что лисица нас провела, сидит в норе и не дает собакам показать себя.
Рожок снова затрубил как сумасшедший, я вслед за Марком перескочила плетень, заметив, что его лошадь легче взяла препятствие, и перед нами вдруг раскинулось поле. Мы помчались вдоль железнодорожной насыпи. Вдали видны были гончие, егерь, ещё три всадника, потом распорядитель и ещё двое, а затем, в сотне ярдов от них, мы с Марком, но я уже обходила его и ещё одну группу из десятка верховых. Остальным не повезло, они застряли на мосту.
Нам пришлось умерить прыть у следующих ворот, а вспаханное поле за ними не давало возможности двигаться иначе, как рысью. Я вспотела, но теперь испытывала истинное удовольствие. От обычных моих выездов охота отличалась только тем, что здесь тебе говорили, что нужно делать, гонка захватывала, и ты на время забывал, кого преследуешь.
Затем мы во весь опор спустились с холма и почти догнали гончих, которые пробирались через проволочную изгородь. Некоторые наездники впереди выбрали объезд через ворота, но я видела, что распорядитель взял препятствие без всякого труда, поэтому тоже послала Фьюри вперед. Он даже не задел изгороди, и я оказалась на другой стороне. Позади послышался треск и грохот, но то был не Марк, а мужчина в котелке. Марк успешно преодолел препятствие и отставал всего на двадцать ярдов.
Я обернулась в неудачный момент: низко нависшая ветка чуть не сбила с меня шляпу и поцарапала ухо и шею. Теперь передо мной скакали только трое, и я задыхалась, от возбуждения. Гончие приостановились, но лишь на миг, а потом нырнули в какую-то широкую арку за домом фермера, бросились через асфальтированное шоссе на узкую проселочную дорогу мимо трех велосипедистов, которые кричали и размахивали руками, потом через густую живую изгородь и сквозь лесок, где сразу всполошились голуби и залаяла собака. И снова мы оказались в чистом поле.
От ветра в лицо катились слезы, Фьюри покрылся пеной, бока его тяжело вздымались. Мы приближались к ещё одной, более высокой ограде, и опять чисто её взяли. Трое все ещё скакали впереди, но скоро я их обошла. И тут увидела гончих. А потом лису.
Местность вновь пошла на подъем, и я хорошо видела лису – темную на фоне зеленой низкой травы. Заметно было, что она уже выдохлась. Я видела, как она повернула голову, видела, как упала, но снова бросилась бежать. За ней неслось десятка два гончих. Они как-то странно лаяли, совсем иначе, чем вначале. Теперь они видели лису, настигали её, поэтому лаяли взахлеб, шерсть на загривке встала дыбом, хвосты торчали поленом. Ей не уйти, подумала я. В какую сторону ни беги, везде открытое поле. Лиса здорово боролась за спасение, но теперь устала и выдохлась, и ей не осталось ничего, кроме ужасного конца. Может, у неё лисята, но она никогда их больше не увидит. И никто ей не поможет. Никто.
Я подхлестнула Фьюри, послав его вперед с безумной надеждой предотвратить то, что должно случиться. Но добилась только одного: Фьюри сделал последний рывок, и я оказалась совсем близко, так близко, что финал разыгрался у меня на глазах. Гончие настигли лису, у которой уже не было ни сил, ни возможности схитрить, и она просто повернулась к ним и злобно оскалилась в последней попытке себя защитить. Собак было пятьдесят против одной. Еще минуту лиса держалась одна против всех, а потом вдруг исчезла в клубке рычащих, дерущихся, беснующихся псов.
Каким-то образом оказалось, что я стою. Или это Фьюри сам остановился? Тут подскочил егерь и хлыстом стал отгонять гончих от испускающей дух лисы, чтобы сохранить её шкуру. Это было единственное, что его волновало. Потом подъехали ещё три всадника, закрыли от меня ужасную картину, и я не видела, что было дальше. Следом подоспели остальные, Марк среди них; все пространство заполнилось тяжелым дыханием и сопением лошадей, человеческими голосами и смехом; кто-то взметнул лисью шкуру в воздух, и все оживились, закричали и стали говорить, какой был замечательный гон.
Все просто наслаждались весельем, жестокостью и смертью.
– Боже, как замечательно вы шли, – сказал мне какой-то человек. – Если когда-нибудь захотите продать своего коня, дайте мне знать. Вы здорово меня обошли.
Я не ответила. Марк улыбался:
– Ты была хороша!
Я отвернулась, потому что у меня сдавила горло и захотелось плакать. Все эти люди были так рады, что загнали бедное животное, не оставив ему никакой надежды на спасение.
Наверное, со мной тогда что-то произошло. Я думаю так, потому что чувства нахлынули внезапно и так остро, как никогда в жизни. Я уже не могла смотреть на происходящее со стороны, как умела раньше, душа моя просто рвалась на части, будто её разворотили ножом.
А люди вокруг, не удовлетворившись одним убийством, снова готовились в путь. Еще одной лисе суждено было принять смерть от их рук. И мне пришло в голову, что если бы они узнали правду, если бы они узнали, что я их обманываю, как лиса, что я ворую из их банков и контор деньги, они бы немедленно развернулись и бросились на меня. Я бы скакала во всю прыть, извивалась и увертывалась, но не смогла бы от них уйти, и они набросились бы на меня, терзая острыми зубами. Однако другие люди остановили бы их, и главный охотник произнес бы последние слова: «Маргарет Ротлэнд, вы признайтесь виновной в трех преступлениях, связанных с хищением и мошенническим присвоением чужой собственности, и мой долг приговорить вас к трем годам лишения свободы». И меня тут же уведут, решительно и бесповоротно.
Право большинства – решать, что тебе можно, а что нельзя. Когда строили тюрьму, моего согласия не спрашивали. Когда устраивали охоту, согласия лисы тоже не спрашивали.
И вот все опять поскакали, а я не могла смотреть на пятна крови, оставшиеся на траве. Предоставленный сам себе, Фьюри двинулся следом за остальными. Не знаю, долго ли мы так тащились, но владевшие мною чувства не утихали, а закипали все сильнее. От тесноты, ржания, скрипа кожи, высоких женских голосов, чавканья грязи под ногами, тявканья собак становилось ещё хуже. «Нужно различать веселье и веселье на краю могилы», – сказал Роумэн. «По пять гиней за визит, – сообщил тюремщик, – у меня длинная очередь». Фьюри негромко заржал и чуть не сбросил меня. «Опять взяли след! – взвизгнула какая-то девица. – Вот повезло!» «Все ли вы знаете о её прошлом, Марк? – спросил голос Уэстермана. – Она воспитывалась в ужасных условиях». Лиса воспитывалась в ужасных условиях? Воспитывалась ли она вообще, может, гончая воспитывалась лучше, чем я? Разве моя мать была не столь заботлива, как мать Марка? Ну их всех к черту! Безжалостные охотники. Разве то, что я делала, стоит хотя бы половины того убийства, которое они только что совершили?
Мы двигались дальше, проклятая орда неслась галопом с пронзительными криками. Опять трубил рожок, всадники пришпоривали коней, во все стороны летела грязь, лица горели жаждой крови. Мы подскакали к изгороди, Фьюри слегка замешкался, но затем превосходно взял препятствие; полагаю, я ему помогла, но не знаю. И снова через поле во весь опор, и через канаву, и, пригнувшись, сквозь низкие ветви деревьев. Охота разворачивалась во всю ширь, уходила направо, неслась вверх к лесу. Я резко повернула голову Фьюри влево. Ему это не понравилось. Я его пришпорила, и мы ринулись в противоположную сторону.
– Марни! Сюда! – услышала я голос Марка позади.
Я ухом не повела. Фьюри набирал ход, слетая с холма. Я не могла бы его остановить, даже если бы захотела. Мы шли скакали на живую изгородь из терновника и просто перелетели через нее.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

загрузка...