ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

обращаться к Марку за помощью я не хотела, поэтому пришлось, отчаянно извиваясь, вылезать из полузастегнутого платья, тянуть молнию вверх и забираться в него тем же манером. И суп оказался пересолен, и камин в гостиной дымил.
Принимать у себя родственников Марка – ещё куда ни шло, но ещё и Роумэн… Мне пришлось впервые разыгрывать хозяйку перед знатными родственниками и одновременно бдительно следить за ним.
Правда, когда дошло до виски со льдом, доктор Роумэн уже не казался таким страшным. Я ожидала увидеть настоящего Дракулу и даже отлегло от сердца, когда вошел лысеющий мужчина с усталым лицом, в поношенном коричневом костюме. Говорил он о своих детях, об отпуске, проведенном за границей, о своей диете, и говорил не для отвода глаз, а так, словно только это его и интересовало. Раз пять за вечер мы с ним разговаривали, и, похоже, я не вызывала у него никакого особого любопытства. Казалось, он просто выбрался из дому ради хорошего ужина – и только, а ел он и правда с аппетитом.
Если бы мне действительно был нужен всепонимающий исповедник, конечно, Роумэна в расчет брать не следовало. Но посещать его, выполняя свою часть уговора с Марком, казалось мне вполне приемлемым.
Я вновь испытала невольную симпатию к миссис Ротлэнд, несмотря на то, что она была матерью Марка. Оставаясь доброй и приветливой, она относилась ко мне без малейшего покровительства, и хотя в ней безошибочно угадывалась порода, держалась она без той ужасной церемонности и чопорности, которые отличают пожилых женщин её круга. Зато миссис Ньютон-Смит была полной её противоположностью, и мне пришлось выдержать суровое испытание, когда я повела их наверх привести себя в порядок. Боже, как я была рада, что закончила в свое время курсы правильной речи, хотя это, пожалуй, делало меня самой фальшивой из нас троих.
Когда мы опять спустились вниз, Марк рассказывал о моем скакуне, и оказалось, что Рекс помешан на лошадях и немедленно хочет все знать о Фьюри. История о том, как я купила его на торгах и держала на ферме в Глостершире оказалась очень к месту – это ставило меня в один ряд с ними. Оказалось, что Рекс регулярно охотится – Боже мой, каких же размеров должна быть лошадь, чтобы нести его на себе – а поскольку это всего в восемнадцати милях от нашего дома, он пригласил и нас с Марком. Я из любезности согласилась, подумав, что найду потом предлог отказаться, потому что никогда не охотилась и не люблю этого.
Когда последние гости ушли, Марк сказал:
– Совсем неплохо, Марни.
– Неплохо? – переспросила я, выискивая в его голосе нотки сарказма.
– Да. Думаю, лучше быть не могло. Как тебе?
– Я боялась до смерти.
– Никто этого не заметил.
– Нужно почистить дымоход, – сказала я, вороша угли в камине.
– Знаешь, – заметил Марк, – званые ужины Этель никогда не удавались Я рад, что у тебя получилось.
Я выпрямилась, испугавшись на миг, что он собирается меня обнять. Отойдя подальше, я спросила:
– Доктор Роумэн что-нибудь говорил?
Марк был слишком проницателен, чтобы не заметить моего маневра; лицо его погасло.
– Он назначил встречу на вторник в два часа.
– И только?
– Да. Пойдешь?
– Еще не решила.
– Он предлагает пять-шесть недель для подготовки. К тому времени он уже сможет сказать, сумеет помочь или нет.
Я поправила фото Этель на фортепиано. Хоть мне и не нужен её муж, приятно все же знать, что отнюдь не во всем она была идеальна.
– Как насчет акций? – поинтересовалась я. – Удалось тебе убедить Рекса с матерью не продавать свою долю?
– Я убедил их пока подождать. Думаю, если они все же решатся, придется купить самому. Тогда нужно брать большой кредит в банке, учитывая нынешние взвинченные цены.
– Ты говоришь, акции растут в цене. Почему? Ведь прошлый год вы свели с убытками?
– Мы потерпели убытки в позапрошлом году. По новым расчетам просматривается довольно приличная прибыль. Просто стоимость всех наших фондов, помещений и имущества сильно занижена – вот в чем дело. Продается лишь небольшая часть акций, попавших на рынок.
И я вспомнила про те письма, которые однажды тайком прочитала у Холбрука.
Когда в субботу вечером я пришла к Терри, играла все та же музыка, но я никого не знала, кроме Макдональдсов.
– Что же вы, дорогая, так надолго пропали? – рассеянно спросила Гейл, потрепав свою по-мальчишески стриженную голову.
Алистер только поднял брови, выглядывая из-за нагромождения бутылок и бутербродов. Терри представил мне остальных. Их было шестеро, компания весьма разношерстная. Еврей-кинорежиссер с такой разочарованной миной, словно он перечислил все буквы алфавита и не нашел нужной; две плотные женщины средних лет с лицами, которые казались очень старыми, потому что им хотелось выглядеть молодо. И ещё трое мужчин, у которых была масса денег, это сразу бросалось в глаза.
Как только около десяти мы сели за карточный стол, я поняла, что игра идет совсем не так, как в прошлый раз. Тогда собралась обычная небогатая публика, которая просто хотела развлечься. На этот раз игра всерьез. И среди игроков не было начинающих вроде меня.
Максимально ставку можно было повышать на один фунт. Я принесла с собой пять фунтов, но, увидев количество денег у других, поняла, что их не хватит, чтобы рассчитаться, если я проиграю. Поэтому начала я очень осторожно, выходя из игры всякий раз, когда не хватало денег её продолжить, и вообще не блефуя. Я наблюдала за соседями, училась и старалась рассчитывать шансы, как раньше. Но все это действовало на нервы, и когда приходили не очень удачные карты, я неизбежно должна была проигрывать. Я разозлилась, когда попала в очень опасное положение, играя против кинорежиссера, нутром чувствовала, что у меня карта лучше, чем у него, но так и не решилась сблефовать.
К часу ночи у меня стало на два фунта больше, а к трем я выиграла почти девять. Потом я совершила два ужасных промаха, и во второй раз, когда была уверена, что кинорежиссер опять блефует, и ошиблась, мне пришлось сразу выложить одиннадцать фунтов. После этого я играла чрезвычайно осмотрительно, и когда мы закончили к четырем, в кармане оставалось всего тридцать шиллингов. Но чувствовала я себя скверно, и даже тридцать шиллингов казались мне целым состоянием.
Я совершенно забыла о времени, о Марке и, глянув на часы, спохватилась, вскочила и заявила, что немедленно должна уйти.
Терри вкрадчиво покосился на меня.
– Муж уже рвет и мечет? Надеюсь, дело того стоило?
– Да, я получила большое удовольствие. Спасибо.
– Приходи еще. У меня собираются раз в неделю. Не было случая, чтобы сюда не пустили желающего.
Домой я ехала в машине Этель, стараясь убедить себя, что проигрыш меня не огорчил.
– Садитесь, миссис Ротлэнд, – сказал доктор Роумэн. – Сюда, если не возражаете. Позвольте ваше пальто. Вот так будет лучше. Сегодня день не из приятных. Вы приехали на машине?
Он жил в одном из узких, высоких домов, что выходят на Риджент-Парк. Все ими восторгаются, а я понять не могу, почему.
– Отнеситесь к нашей первой встрече, скорее, как к дружеской беседе, чем как к консультации. И вообще, думаю, вы понимаете, что наше общение будет в основном неформальным.
Здесь, у себя, Роумэн был совсем иным. Перед тем, как принять пациента, он явно настраивался в определенной манере. Вывеска перед входом указывала, что он делит этот дом с другим врачом-хирургом. В кабинет меня провел слуга, и я подумала, во сколько же все это обходится Марку.
– Что вам сказал мой муж?
– Совсем немного, миссис Ротлэнд. Просто, что вам нужно у меня проконсультироваться.
– Я пошла только потому, что он хотел.
– Да, я понял, что идея его. Но вы, надеюсь, не против?
В выходные мы привезли Фьюри.
– Нет…
– Конечно, с самого начала считаю нужным честно предупредить: я не смогу вам помочь, если вы сами не захотите. Я сяду здесь, недалеко, позади вас. Никаких записей я не веду, поэтому ничего из ваших рассказов не сохранится. Сегодня, если не возражаете, я бы хотел в общих чертах услышать про основные события вашей жизни. Это позволит мне представить общую картину.
Я подумала, что он наверняка захочет сам время от времени спрашивать. Нынче никто иначе не разговаривает. Обычный черный кожаный диван оказался довольно широким, две зеленые подушки должны были скрыть его чисто медицинское предназначение.
– Ну что, начинать?
– Если вы готовы. Не торопитесь. Спешить не надо.
Естественно, зачем спешить, когда каждый визит стоит несколько гиней!
И вспомнила Фьюри. Мы поехали на ферму Гаррода в воскресенье утром, я даже не успела как следует проснуться. Марк явно догадался, что я вернулась домой поздно, но не сказал ни слова. Поездка вышла чудная, светило солнце и с каждой церкви, мимо которой мы проезжали, несся колокольный звон. Словно королевский выезд.
– Мне двадцать три года, – начала я. – Родилась в Девонпорте. Отец мой работал в порту. Он умер от рака, когда я была совсем маленькой. На следующий год, умерла мать. Меня вырастила женщина по имени Люси Пай, которая была мне вроде тети. Я ходила в Норт-Роудскую среднюю школу для девочек. Потом мой дядя Стивен заплатил за мое обучение в техническом колледже Сент-Эндрюс, где я изучала стенографию, машинопись и бухгалтерское дело.
Мне не очень правилось, что Роумэн сидит за спиной. Я рассказывала ему ту же историю из правды и вымысла, которую выдала Марку, но не видела, как он её воспринимает. Когда я умолкла, Роумэн не заговорил, поэтому я подождала, и молчала, пока часы не пробили четверть часа. Я подумала: вот уже и прошли пятнадцать минут моего первого визита.
Это меня воодушевило, и я продолжила в том же духе: как пошла работать, как Люси Пай умерла и оставила мне дом, как я работала в Бристоле. Потом деньги кончились, и я приехала искать место в Лондоне. Затем перешла в фирму Ротлэндов, встретила Марка, и мы поженились. Все это звучало так правдиво, что я сама поверила.
Когда история моя подошла к концу, Роумэн сказал:
– Отлично. Как раз то, что я хотел. Краткая биографическая справка. А теперь расскажите мне, пожалуйста, о некоторых людях, вошедших в вашу жизнь.
– Что вы имеете в виду?
– Ну, начните с отца и матери. Что вы о них помните? Как, например, они выглядели?
– Отец был высоким, седым, с тихим голосом. У него были очень сильные руки с коротко остриженными ногтями и умные серые глаза, которые, казалось, читают твои мысли. Он первый назвал меня Марни, с тех пор это имя за мной и осталось.
– А мама?
Только закончив говорить, я вдруг сообразила, что описывала вовсе не отца, а маминого брата Стивена.
Последовала долгая пауза.
– Я плохо помню маму.
– Вообще ничего?
– Немного. Невысокая, с широкими скулами и очень строгая. Много работала; мы были бедны и она отказывала себе ради меня во всем. Я всегда должна была выглядеть прилично. Это было самым главным. Каждое воскресенье она водила меня в церковь.
Чуть подождав, Роумэн спросил:
– Что-нибудь еще?
– Нет.
– Вы уже рассказали мне о своей матери гораздо больше, чем об отце.
Еще минута молчания.
– Я только не совсем понял, почему вы были бедны.
– А что тут непонятного? У нас просто не было денег. Это и есть бедность.
– Но ваш отец работал?
– Насколько я помню, да.
– Вы, несомненно, получали пенсию, как сирота.
– Не помню. Скорее всего, Люси Пай получала её за меня.
– Через сколько месяцев после смерти отца умерла ваша мать?
– Примерно через девять.
– А потом вас взяла к себе миссис Пай?
– Мисс Пай.
– Можете рассказать мне о ней?
Я описала Люси.
Так беседовать было совсем неплохо. Три четверти часа говоришь правду, а последняя четверть тем временем закрепляется в твоей памяти, и можно вертеть её, как тебе нравится.
Если на вопрос не хочется отвечать, достаточно сказать, что не помнишь.
Когда я умолкала, Роумэн не подгонял, и пару раз я мысленно возвращалась к тому чудному сну наяву, случившемуся в воскресенье. Когда мы добрались до Гаррода, фургон для перевозки лошадей, заказанный Марком, был уже готов и ждал нас. Я кинулась искать Фьюри, а он уже мчался галопом навстречу, едва заслышав мой голос.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

загрузка...