ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Кроме того, ей хотелось отблагодарить его за то, что он сделал.
Фрейм остановился в скромном пансионе на Большом канале, совсем рядом с домами Даниели, Гритти и швейцарской гостиницей, название которой Сибил никак не удавалось запомнить. Как всегда, он хорошо устроился: пансион был удобный, приятный, относительно дешевый и находился именно там, где гостиницы стоили в десять раз больше.
Так что днем – а выходили они в семь утра! – они гуляли по крохотным дорожкам и аллеям города и время от времени заглядывали в дешевые ресторанчики, где им подавали раков, омаров, морских ежей, большие куски свинины на вертелах и холодное местное пиво в массивных кружках. Пиво тоже было дешевое и очень вкусное, не хуже «Туборга» или «Будвайзера», что пили в лучших отелях. После обеда они делали то же, что и все разумные жители Венеции, то есть дремали и занимались любовью. А в половине шестого они шли в кафе рядом с Риальто, где пили ароматный кофе. Вечером Сибил возвращалась к Консуэле, чтобы принять ванну, одеться и отправиться на вечеринку или поиграть несколько часов в рулетку.
– Что я сегодня видела? – спрашивала она у Тедди Фрейма.
– Беллини.
– Понятно, что Беллини, – отвечала она нетерпеливо и насмешливо, – но какого из них?
Она всегда все быстро усваивала. А Консуэла никак не могла поверить, что Сибил целыми днями изучала картины Рубенса, Тициана, Беллини, Моретти, Каналетто, Гварди и не обращала внимания на расписные потолки, от которых остаются складки на шее. Она не представляла себе Сибил с путеводителем (предусмотрительно приобретенным Тедди Фреймом) в руках, переходящей из зала в зал. Она просто не понимала, как Сибил могла туда попасть. А Вере она сказала:
– Такая девушка не может появиться в картинной галерее.
Там такие отталкивающие типы собираются. И молодые тоже. Ведь шагу не дадут ступить.
Но Вера была терпимей и успокоила Консуэлу. С помощью Тедди Фрейма Сибил обнаружила портрет старого дожа Джакомо Таллиаферро. Отец Веры продал его в свое время, а сама Вера запомнила эту картину с детства. Портрет чудом остался в Венеции. Вера была очень признательна. Несмотря на собственную хитрость, а может быть, именно вследствие ее, Вера не могла остаться равнодушной к ловким замечаниям Сибил относительно увиденных ею картин. Вера не сомневалась, что Сибил хитрила, но ей все равно было интересно. Кроме того, она была настоящая венецианка, и любая похвала, не важно от кого, пусть даже лукавая, действовала на нее безотказно, пробивая защиту и проникая прямо в сердце, замешанное на тщеславии, скупости, доброте и дешевой сентиментальности.
В этот субботний вечер накануне регаты Вера увидела Сибил, которая подымалась по лестнице, и оживилась:
– А сегодня что смотрела?
– Закончила с Беллини, – ответила Сибил, задыхаясь от быстрой ходьбы.
– А тебе нравится Беллини!
Как большинство знатных венецианцев, Вера никогда не ходила в галереи и музеи. Они предпочитали картины в домах добрых приятелей, и если даже выставлялся какой-нибудь шедевр, не снисходили до того, чтобы смешиваться с туристами. И поэтому часто не знали многих вещей, но свысока относились к другим.
– Все американцы так любят Беллини. Он очень хорош.
– О да! Все трое, – отозвалась Сибил с излишним простодушием.
Проходя мимо Веры, она спросила так же простодушно:
– Все идут сегодня на прием к Жоржи?
– Да. Консуэла остается, но мы решили появиться около одиннадцати. Ты с нами или за тобой заедет какой-нибудь ослепительный кавалер?
Сибил потупила глаза.
– Никто не может ослепить, когда по-настоящему скучаешь. Если можно, я с вами.
– Конечно, – сказала Вера.
Спускаясь по лестнице, она заливалась беззвучным смехом. «Ведь как бесстыдно врет! Ну, плутовка», – подумала она про себя, проникаясь к ней почти материнским чувством.
Ядром компании, собравшейся у Жоржи Песталоцци накануне регаты, были люди, с которыми Сибил уже настолько познакомилась, что ей было приятно снова встретиться с ними. Среди большого стечения народа (триста человек приглашенных и сорок или пятьдесят, явившихся без приглашения, не говоря уже о пяти сотнях гондольеров, привратников и прочих, веселившихся на площади рядом с домом Песталоцци за его счет) мелькали уже знакомые лица. Сам Песталоцци, Карлотта Милош, Анджело Пардо, Мэгги Корвин, Тико Делэ, Клоувер Прайс и Баббер Кэнфилд, Фредди Даймонд, Деймон Роум, Диоза Мелинда, набоб из Чандрапура и, конечно же, Вера и Консуэла. Не было ни Ходдинга, ни Пола, зато появились Андрэ Готтесман, богатый швейцарский врач, изобретатель знаменитого средства от газов, и его супруга Анет Фрай. Сибил видела их только однажды, а вот другие, похоже, хорошо их знали.
Около шести, когда она уходила из кафе, Фрейм объяснил ей, что не сможет прийти на прием. И с тех пор у нее почти не было времени подумать об этом. Теперь она сидела на балконе в окружении двух американских гомосексуалистов, которые уговаривали ее пойти с ними в собор святого Павла, смотрела на канал и вспоминала разговор в кафе.
Американец слева сказал что-то интересное, а потом стало неинтересно. Но то, что он сказал сначала, перекликалось с тем, что она вспоминала. Он сказал: «Очень важно, поглощены ли вы тем, что делаете. А что это, не важно. Скажем, вас занимает антиквариат. А я на него смотреть не могу. Но я все равно уважаю ваше к нему отношение. Самое страшное, когда это проходит. Только то хорошо, что полностью тебя поглощает».
Второй застенчиво спросил: «А любовь?» Тогда первый ответил, что любовь – это еще одно проявление всепоглощающего интереса, обычно приводящего к плохим результатам, поскольку обычно один из любовников вредит другому, отдавая ему слишком много, просто пресыщая его. До этого момента Сибил слушала с живым интересом, но дальше разговор переродился во флирт, и она вернулась мыслями к Тедди Фрейму.
Он сказал тогда в кафе: «Меня только это и занимает. И больше ничего. А я много всего перепробовал».
Он объяснил, что был военным летчиком. А еще биржевым маклером, контрабандистом. Написал пьесу, которую поставили, но вечер был холодный, и публика разбежалась. Со скромной улыбкой он добавил, что даже пробовал выращивать в Кении земляные орехи. Так он познакомился с братом Летти Карнавон, который тоже держал там ферму, и с самой Летти.
– Многие думают, – сказал он тогда Сибил, – что автомобильные гонки – это трусливый или детский способ подойти к самоубийству. Я так не считаю. И мне очень жаль, что они нередко приводят к смерти. Это слишком большое наказание, если принять во внимание, что плохие художники и неудачливые шлюхи обычно не пытаются сводить счеты с жизнью.
– Что такое земляные орехи? – спросила она.
– У вас они называются арахис, дорогая, – мягко ответил он.
Оба замолчали. Сибил вертела в руках зеркальце. Она подняла его и посмотрелась.
– Плохо, что ты так думаешь, – сказала она наконец. – А я-то думала, что тебя только деньги занимают. Прости, что я такая глупая.
– Ну, что ты.
– Я хочу сказать… на сто тысяч можно долго жить.
Он улыбнулся и кивнул. А она продолжала:
– Я хотела бы, чтобы ты вышел из игры. Сейчас у меня нет ста тысяч, но десять могу дать прямо сейчас. А остальное потом. Не позже, чем через год. Могу дать расписку.
– С чего это вдруг?
– Я должна быть уверена, что выйду замуж.
– А мне казалось, что все это уже решено… никаких сомнений.
– Теперь я могу быть в чем-либо уверена только после того, как это произойдет. Послушай, моя свадьба с Ходдингом состоится только после Тарга Флорио. Я так решила. А почему, не спрашивай. Все это обдумано. Нужна уверенность, дорогой, полная уверенность. Ясно?
– Ясно. Я слушаю. Продолжай.
– Для меня лучше всего было бы, чтобы он проиграл гонку. Именно он. Лично. А не ты. Если ты выиграешь, я ему не буду так нужна, как сейчас. Сейчас он нервничает. А если ты и проиграешь, все равно это не будет для него большим ударом. Неужели не понимаешь? – спросила она тревожным голосом.
– Нет, не совсем, – изумленно ответил он.
– То же самое происходит с детьми. Ты знаешь что-нибудь о детях?
– К сожалению, нет.
– Нужно наизнанку вывернуться, чтобы они тебя слушались. Если ты хочешь, чтобы ребенок сходил на горшок, надо сделать так, чтобы он не отвлекался. А если отвлечется, то это глухой номер.
– Странное сравнение, – сказал он, кашлянув.
– Меня оно не пугает. Поздно уже пугаться. Так оно, пожалуй, и есть.
Почувствовав неловкость, он опустил глаза.
– Знаешь, не надо так говорить, не стоит. Сама по себе ты очень хорошая. Просто все вокруг плохо. Это среда такая.
Сибил откинулась на подушку и уставилась в потолок. Потом сказала тихо и недружелюбно:
– Спасибо. Только из нее я могу и выйти, если захочу.
Он промолчал. Потом встал, накинул на себя халат и подошел к окну. Тонкие прямые волосы упали ему на лоб, и в предвечернем свете у него был твердый профиль римского полководца. Не поворачивая головы, он сказал:
– Тебе важны деньги, а мне – гонки. Странно: Что людей занимает, то и накладывает на них обязательства. А еще удивительнее то, что так мало обязательных людей. Возьми хотя бы сиделок, зевающих у постели больных. Или банковских служащих, полицейских, да всех, кто работает от и до. – Он вздохнул и покачал головой. – Дело в том, что ни у кого из нас нет никакого выбора. Включая меня. Я просто должен выйти из игры.
Он повернулся и посмотрел на нее.
– В самом деле? – удивилась она. Он кивнул и сказал:
– Я тут имел неприятный разговор с господином Нино Ферретти. Говорил он спокойно, как всегда. Но он разъяснил, точнее, указал мне на то, чего я не знал. Его-то лично мне не в чем упрекнуть. Он просто сказал, что Друзья решили поставить на меня в Тарга большие деньги. А потом уточнил, что они не любят разочаровываться. Я уже сказал, что лично он здесь ни при чем. Так или иначе они не в его власти.
Она нахмурилась.
– Какие друзья?
– Здесь их называют Друзья. С большой буквы. А мы называем их мафией.
Сибил вытаращила глаза, а потом улыбнулась.
– Да ладно. Не разыгрывай.
– И не думал. Я правду говорю. Я сам расторгаю наш договор с Ван ден Хорстом. И сегодня же пошлю ему телеграмму. К счастью, я ничего еще не подписывал.
Сибил недоверчиво посмотрела на него.
– Но ведь… это же глупо. Ты меня обманываешь. Не хочешь говорить, не надо. Это твое дело. С меня достаточно и того, что ты не поведешь машину Ходдинга.
– Ты даже не представляешь, как много неожиданностей может возникнуть в такой гонке. Ничего не стоит пролить масло на повороте. Свинья может выскочить на дорогу. И не обязательно именно на этих гонках. Это может случиться и на другом круге соревнований, а можно до них и не дойти. Вот такие дела.
Сибил все еще не могла поверить.
– Ты правда меня не обманываешь?
Он тряхнул головой. И нашел гениальный ход:
– Только подумай, сколько денег ты сбережешь. Это соображение убедило ее.
– Ну, а если машину поведет Ходдинг, с ним ничего не будет? То есть они… им это неважно?
– Абсолютно неважно. Чемпион-то я. Они просто рассчитывают на мою победу. И единственное, что я могу сделать, это оставить гонки лет на пять, пока они не забудут обо мне.
– Так почему ты их не оставляешь?
– Потому что не могу. И потому что мне нравится побеждать.
И после этого они говорили уже о другом. А вскоре она вернулась «домой», в палаццо Консуэлы, отдохнула и собралась на прием.
Вдруг она сообразила, что сидит между двумя оживленными голубыми, которые, найдя друг друга, перестали обращать на нее внимание. Они рассматривали красивые браслеты друг у друга на руках – последний крик моды в этом сезоне.
Сибил встала и пробралась через толпу гостей, обнаружив вскоре Жоржи Песталоцци, который призывно вытянув руки, готовый любого обучить босса-нове, которую он, по его словам, сам изобрел в Сан-Паулу. Чувствуя, что ей будет приятно снова попасть в объятия крупного мужчины, она согласилась стать его ученицей.
Говорить и танцевать под громкую музыку было трудно, но уже по откровенной улыбке Жоржи Сибил поняла, что он был рад встрече.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52

загрузка...