ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– Я попрошу Фредди, чтобы он научил меня, я всегда ему говорил, что…
– Но вам не нужно учиться, Пол. – Как элегантна была Сибил. Дело было не только в модуляциях ее голоса, но в какой-то уравновешенности ее тона. И это вызывало его уважение. В ее голосе был и упрек, и разочарование, но они были как бы растворены в чистом, светлом масле. Да, этой отрешенности ему никак не удавалось достичь. Только годы и годы жизни в богатстве дают это. Все: радость, печаль, раздражение, ирония, беспокойство, возбуждение – все передавалось в этой спокойной, отрешенной манере. А Сибил усвоила эту манеру. Она прибегала к ней с необыкновенной легкостью.
– Консуэла, дорогая, – она красиво растягивала слова, – кто бы мог подумать? Оказывается, они маленькие ужасные сплетники.
– Никому особенно не интересно… – начал Ходдинг.
– Я расскажу вам, – перебила его Вера, положив ему руку на грудь, как бы указывая, что когда она все расскажет, никаких дальнейших объяснений не понадобится. Ее отец как-то командовал флотом на Адриатике точно таким же образом: спокойно, доверительно он положил свою руку на грудь капитана флагманского корабля, полагая, что этого вполне достаточно. И этого хватило для того, чтобы и флагман, и все остальные корабли пошли на дно от артиллерийских залпов этого идиотского вражеского крейсера, носящего немыслимое название «Е. К. В. Непобедимый». Или этот непобедимый крейсер носил название «Е.К.В. Немыслимый»? Вера не могла точно вспомнить, но она сохранила шпагу отца и таскала ее за собой даже в путешествиях. Она когда-то принадлежала дожу. – Ваша мать – щедрый человек: она не может долго хранить тайны в своей груди. Консуэла застенчиво улыбнулась при слове «грудь» как будто употреблять его при ней было так же предосудительно, как в присутствии семилетней девочки. Она не могла себе позволить принимать солнечные ванны на публике, сняв верхнюю часть купальника. Как-то раз хирург набил ее груди пластиком, но скоро его пришлось удалить. Французская проститутка, с которой у нее был недолгий роман, сказала ей, что ее пластиковая грудь похожа на муфту.
– Она нашла, – говорила Вера, – удивительное существо – женщину. Помните ту замечательную особу, которая изготовляла яды, в «Жюльетте» де Сада? – Она посмотрела вопросительно на их лица. Только Ходдинг кивнул утвердительно. Сибил попыталась вспомнить, смотрела ли она фильм под таким названием, но быстро оставила эту мысль, когда Вера продолжила рассказ: – Ну та самая, которая потрошила младенцев, чтобы изготовлять смертельные снадобья. Я не помню, приготовляла ли она из младенцев рагу? Неважно, наша женщина не отравительница…
– Дорогая, не говори о ядах, – сказала Консуэла. – Я не переношу яды. Меня травили ядами в течение многих лет, до тех пор пока этот ужасный человек в Берне не удалил мне все зубы. Но он был прав, совершенно…
– Не обращай внимания, я все равно расскажу ему, – прервала ее Вера, улыбнувшись улыбкой владельца редкого, но капризного животного, который ест только виноград. Она не хотела слушать историю о зубах Консуэлы. Для нее всегда было тягостным испытанием видеть, как та вынимала вставные челюсти, прежде чем заняться любовью.
– Она индианка, двухсотлетнего, я думаю, возраста. Она не ест ничего, кроме сосновых орешков, измельченных в кашицу. Каждый день она садится на большой каменный горшок, наполненный водой, и таким образом ставит себе клизму, втягивая воду внутрь.
Пол расхохотался, но быстро остановился, так как Вера посмотрела на него с возмущением. Кроме того, не в этом состояла суть повествования.
– Вы хотите сказать, – Пол слегка задыхался, – что вы учитесь тоже…
Тогда Ходдинг и Сибил тоже захохотали. Сибил смеялась звонко, потому что ее учили, что звонкий смех красив и приятен, но кроме того, она начала нервничать.
– Дорогая, нет, – вмешалась Консуэла, – ты не должна им рассказывать все…
– Вот еще! – Вера протестующе подняла руку. – Нельзя беспокоиться о достижении цели – это может испортить удовольствие от самого путешествия. Как часто я тебе это повторяла, дорогая?
Консуэла опять смутилась.
– Эта замечательная женщина, которой сейчас двести лет, а может быть, даже больше, эта женщина, – Вера стала рассказывать быстрее, так как боялась, что ее опять прервут, – знает все тайны древних жрецов от и до. Наговоры, зелья, привороты. Она вылечила ту толстую индианку, как ее имя?
– Что-то вроде Фанесток. Я чуть было не вышла замуж за человека по имени Фанесток, но он хотел, чтобы мы ушли от мира в пустыню. Но в чем же суть дела, в конце концов? – Консуэла становилась рассеянной. – А вот в чем, – заметила Вера. – В цветах в ее котомке. Она всегда таскает за плечами котомку с мимозой. Меня всегда тошнит, если я приближаюсь к мимозе. Она – мимоза – вылечила нашу индианку от опоясывающего лишая. Лишая? А не от чесотки?
– О, Боже, – простонала Консуэла. Ее лицо выражало подлинную муку. – Не произноси при мне это слово. Четыре месяца! Целых четыре месяца я промучилась этой ужасной болезнью. Я пристрастилась к морфию и одновременно обратилась в католичество. Ты должна оставить эти разговоры, дорогая. Если бы стала католичкой…
– Но ты забыла, дорогая, – Вера повернулась к Ходдингу, чтобы он зажег ей сигарету. – Я уже католичка. Вот почему я начала…
– Любовь моя, – сказал Ходдинг, беря Сибил за руку, – ответь мне, что значит весь этот бред?
– Ну хорошо, поскольку это перестало быть секретом, – она одарила Пола прощающим взглядом и улыбкой. Она улыбнулась ему потому, что Пол разозлился, прочитав в ее глазах прощение. – Я просто пошла к ней и попросила ее что-нибудь для… ну для возбуждения, я имею в виду…
Ей не удалось закончить. Неожиданно раздался звук распиливаемого стального листа, если только возможно, чтобы такой звук зародился в человеческом горле. И все четверо оказались сомкнутыми огромными мощными лапами.
– Баббер, – первой завизжала Консуэла. – Mais vraiment, са c'est… c'est…
– Брось трепаться по-итальянски, крошка, зряшное дело.
Баббер Кэнфилд освободил их из своих объятий и в качестве приветствия толкнул Консуэлу своим необъятным животом. И пока она отступала от него маленькими шажками, похожая на детский мячик, отскочивший от кучи мусора, он развернулся к ним всем телом и громогласно расхохотался.
– Давай, собери их там, в другой аллее.
– Che razza di buffone, – сказала Вера с презрительной гримасой.
– Все вы, иностранцы, порченные, – взревел Баббер, едва переводя дух и не обращая внимания на возмущение графини. – Из вас вся жизнь вытекла. Ты совсем завяла, крошка. Во мне-то есть жизнь. Мне за шестьдесят перевалило, а я любого кролика обскачу.
Пол, наблюдая, как грудная клетка Кэнфилда вздымается вверх и вниз при каждом взрыве его хохота, вспомнил, как он впервые, еще юношей, увидел, как вынимали двигатель из старого автомобиля. Тяжелый блок слегка покачивался, подвешенный на цепях. Это было одновременно комическое и внушающее благоговение зрелище. Именно благоговение, ибо даже в конце своего пути он излучал мощь и силу.
Удивительным образом, казалось, Кэнфилд уловил ход его мыслей.
– Ты думаешь, парень, какого черта я тут делаю? – обратился он к Полу, поднял руку, положил ее ему на плечо и притянул Пола к себе. Пол ощутил неудобство от того, что как бы попал в западню.
– Я знаю, ты правильно понимаешь. Я малость набрался, но не до чертиков. Плевать мне на то, что обо мне думают. Я тебя знаю. Ты такой же работяга, как я. Каким и я был. Удивляешься, что такой хулиган здесь толчется…
– Рад вас снова увидеть м-р Кэнфилд, – Пол попробовал перебить его.
– Ладно, тебе я скажу. Принеси еще. Ты – зерономо, великолепный тойо! – рыкнул Конфилд и до смерти перепугал боя-японца, потребовав еще питья. – Я здесь потому, что у меня чертовская прорва денег. – Он перешел на доверительный полушепот. – У меня столько денег, парень, что с ними я никуда не могу пойти. Ты об этом подумал? Ну хоть на минуточку? Такая куча денег, что, понимаешь ли, некуда больше идти? Идти больше некуда!
– Нет, мистер Кэнфилд, – улыбнулся Пол, – об этом я не подумал. – И это была истинная правда.
Пол решил не упускать шанс, когда почувствовал, что Кэнфилд приобнял Сибил за талию и с трудом освободился из плена. Затем, уловив кивок своего босса и его взгляд, скорее насмешливый, чем одобрительный, он покинул собеседников.
Вечеринка началась всего час назад, и Пол подумал, что события развиваются чересчур быстро. Он мысленно поставил слово в кавычки, поскольку термин «вечеринка» мог быть применен весьма условно. Здесь собрались те же самые люди, которые собирались на этих террасах каждый вечер в течение прошедшей недели. Недели! Он поймал себя на удивительной мысли. Годы! Десятилетия! «Искони», – сказал он себе высокомерно.
Предположим, что вы марсианин – логическое допущение, необходимое для обозрения окрестностей – и вы тайно зависаете над этим домом в течение двух ночей подряд, как вы определите, что первый вечер был «обычный», а сегодняшний вечер необычный?
Ответ: никак.
Пол в сердцах поискал глазами выпивку и, о чудо, поднос со стаканами проплыл мимо на расстоянии вытянутой руки. Бой-японец, который нес его, так долго упражнялся быть невидимкой, что почти стал им.
Когда он стал осторожно пробираться по направлению к тихому уголку парка, Пол почувствовал, что этот стакан, третий по счету, был ему необходим. Теперь, когда алкоголь начал успокаивать расшатавшиеся нервы, он смог сосредоточиться и усилием воли вновь проанализировать самое главное.
Он даже позволил себе подумать и о неглавном, зная, что его голова похожа на умного, но непослушного ребенка, который пофутболив камушки и посдував головки одуванчиков, в конце концов садится за свой завтрак.
Но потом с внезапным беспокойством он понял, что не знает, в чем состоит самое главное. Совсем не знает. А без этого знания все остальное стало глупостью.
Некогда, к примеру, казалось важным создавать прекрасные гоночные машины. Теперь это казалось ему вздором. И эта пирушка, и другие такие же, отрывающие его от работы, а Ходдинга – от испытательных заездов, стали выглядеть еще большим вздором. Это относится и к годовому жалованию в 25 тысяч долларов. Не было никакой причины держаться ни за машины, ни за деньги.
Пол отпил хороший глоток из своего стакана. Огни в долине привлекли его внимание. Ночь менялась на глазах, как лакмусовая бумага: сначала темно-лиловая, потом пепельно-серая, потом багрово-красная и, внезапно, без предупреждения, черная.
«Если ты ищешь самое существенное, – думал он, с удовольствием отмечая, что без всякого зазрения совести уклоняется от темы, – если ты ищешь самое существенное, то эта мексиканская ночь и есть самое существенное на свете. Быть может, слишком сильно сказано, и все же… Запахи лимона, жасмина, мимозы и еще один, странный, горький, возбуждающий, который, казалось, подымался от влажной земли парка и сада. Будоражащий, манящий. Только мысль о скорпионах, змеях и других тварях сдерживает от того, чтобы встать на четвереньки».
Он понял, что пьянеет и посмотрел на часы, как будто бы они могли показать ему степень его опьянения. Он нахмурился. Глупо, но было только два часа ночи.
«Нет, времени у них было недостаточно, явно недостаточно. Всего восемь месяцев до гонок „Тарга Флорио". А может быть, и достаточно. Может быть. Если они доведут „Птичью клетку" или „Паука". Черт возьми!» – Он со злостью швырнул стакан в темноту так далеко, как только мог, и подождал звона разбитого стекла. Ничего. «Какой-нибудь бедный мексиканский батрак найдет этот стакан, зацепившийся за ветки лимонного дерева и подумает… какого черта. Откуда я знаю, что подумает мексиканец?» – злобно вопросил он сам себя.
Ходдинг был для него только обузой. За короткий срок в два года они сотворили «Скорпиона» из случайного наброска. От рисунка до реального воплощения. Не так уж плохо. И машина получилась неплохой, если еще учесть тот факт, что им пришлось прибегать к услугам изготовителей штампов, где только можно, покупать оборудование, литье и ковку лучшего качества, чем этого можно было добиться на их собственном заводе и под руководством собственных инженеров.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52

загрузка...