ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Уголком глаза Сибил увидела, как Вера выходит из дома.
– Моя комната в конце холла, – быстро сказала она. – Окно выходит в задний сад – туда. Если я останусь одна, я буду мигать лампой или дам какой-нибудь другой знак.
Пол беззвучно рассмеялся, тряся головой. Сибил протянула руку, чтобы помочь ему встать, и на какое-то мгновение он схватил ее за предплечье так сильно, что ей стало больно. И она была благодарна ему за это. Время от времени за обедом она прикладывала руку к больному месту.
Еда была превосходна. Плоды буйной вулканической местности – баклажаны, мясо молодого барашка, артишоки, помидоры, салат, фрукты. И сами они скорее напоминали импровизированный театр, чем компанию людей, достойных, чтобы их запомнили. Вера раздобыла двух или трех местных крестьянских парней в пиджаках с отделкой из тесьмы и в течение полудня превратила их в ливрейных лакеев, молчаливых, грациозных, слегка пахнущих бриллиантином. Тарелки из тяжелой раскрашенной майолики также содействовали театральной атмосфере стола – это было слишком похоже на одно из тех представлений, где актеры действительно ели на сцене.
Но примечательнее всего было представление, данное самой Верой, одетой в изящное черное платье с ниткой аметистов, чей фиолетовый блеск отражался в ее черных глазах. Она сидела во главе стола – дива, импресарио, мэтр на сцене, драматург.
Консуэла тотчас заговорила с Сибил о фильме, в котором Мэгги Корвин отчаянно хотела (впрочем, Мэтги не удосужилась известить об этом Сибил) увидеть Сибил в одной из второстепенных ролей. И прежде, чем Сибил сумела найти подходящий ответ, Вера обнаружила, что маленькая собачка подавилась оливковой косточкой.
Гэвин Хэннесси пил большими глотками крепкое сицилийское вино, наливая его из кувшина в стакан, надменно не замечая беспокойный взгляд лакея, подававшего воду. Если ему не помешать, он напьется до чертиков. Вера знала это. Она заговорила с ним об Этне, об ее последнем пробуждении и делала это столь непосредственно, что он согласился присоединиться к ней после обеда для прогулки на вершину. Можно было также захватить с собой Ходдинга.
А Карлотте она подсунула какое-то снотворное снадобье. По крайней мере так показалось Сибил, да и Вера на следующий день подтвердила ее догадку. К окончанию обеда Карлотта разболталась о своих путешествиях и восхождениях, поглотила невероятное количество рокового сицилийского вина и две розы появились на ее мягких щечках, капельки пота проступили на лбу. Вера пробормотала нечто нечленораздельное, и лакей подхватил Карлотту прежде, чем она наступила на макароны. Хирург Грушили, испытывавший презрение к патологии, не касающейся разрезания, вырезания или трансплантации ткани, хранил высокомерное молчание.
Когда все направились в гостиную выпить по чашечке кофе, Вера прошептала Сибил, что в полночь они вернутся и погладила ее по руке. Спустя час к ней в комнату вошел Пол. Она легла, положив голову ему на ладонь, и его пальцы поглаживали ей лицо. У нее не было ни малейшего желания заниматься любовью. Полу казался естественным период воздержания, нечто вроде Буддийского перерыва, во время которого необходимо сохранять свое семя. Сибил понимала. Более того, в отличие от Пола, живущего в настоящем, она почти всю себя связывала с будущим. Если он попытается заняться с ней любовью, она вряд ли что-нибудь почувствует, настолько отдалилась она сама от себя. Она почувствовала, что его пальцы вдруг остановились и, хотя он вновь начал гладить ее, она поняла, что что-то не так.
– В чем дело? – спросила она.
– Не знаю, – ответил он. – Нечто преследует меня весь день. Пару дней.
– Ходдинг?
– Да, – ответил Пол. – Он слишком спокоен. Черт возьми, я бы должен радоваться этому. Кому охота выходить на трассу на пару с психом? Почему он так спокоен? – Пол пожал плечами, как бы сдаваясь. – Не могу объяснить. Мне всего лишь кажется – послушай, может быть, я не гожусь для этого. Я нервничаю, думаю, что и он тоже. Но у него колоссальная практика. Может быть, он лучше подходит для гонки, чем я.
– Но почему это тебя беспокоит? Вот чего я не понимаю. Он что-нибудь сказал или предпринял?..
– Нет, – ответил Пол, сделав долго сдерживаемый выдох. – С другой стороны, я должен быть уверен, что он не замышляет ничего страшного… Как раз теперь мне показалось… есть некоторое подозрение, что он, возможно, решил покончить с собой.
Сибил рывком села, потянулась к его лицу.
– Послушай, – сказал Пол, – у меня нет ни малейшей причины так говорить. Сожалею о сказанном. Слишком нервничаю. Забудь об этом. – Он рассмеялся. – Повесил живую змею тебе на шею и говорю: «Забудь об этом».
Сибил со злостью заплакала.
– Проклятье, проклятье! И ты, и он. А что со мной? Должна сидеть и пережевывать носовой платок, пока ты пытаешься решить, пытается ли он решить… что же это за дьявольская задумка?
– Прости меня. – Пол обнял ее. – Я сморозил глупость. Такие поступки не в духе Ходдинга. Он никогда не был таким сумасшедшим; жизнь его складывалась по-разному. Серьезно – забудь об этом. Все это бредни.
Сибил взглянула на него, желая поверить.
– О господи, как бы я хотела, чтобы все это скорее кончилось! Как бы я хотела, чтоб мы убрались из этого паршивого места и начали что-нибудь, не знаю что. Мы и сейчас могли бы покончить с этим делом. Ведь никто у тебя за спиной не стоит с ружьем. Ради бога, Пол!
– Нет. Мы говорили об этом сегодня. Я ему нужен. И он прав. Я знаю автомобиль лучше, чем кто бы то ни было. Я работал с ним. Вместе у нас есть шанс. Пойди он один или с кем-либо другим, и шансов никаких.
Сибил вздохнула.
– Хорошо. Ты словно бойскаут. Подставил плечо другу! Подумай, все это время мы крутили его и так и этак.
– А ты действительно знаешь нечто, что является правдой? Вот еще что открылось мне сегодня: Ходдинг был мудр с нами все это время. Так же как и сейчас.
Сибил помолчала.
– Я теряюсь. Но я никогда не осознавала этого. У меня лишь есть ощущение, что он знал, что он хотел, чтобы я была с тобой, с другими мужчинами.
Пол согласился. Он заговорил медленно и не без боли.
– Ходдинг сказал кое-что сегодня, этак пошутил. О гинекологе… Я всегда знал, что он прилагает отчаянные усилия, чтобы держать себя в форме. Но я никогда по-настоящему не осознавал этого, пока мы не оказались в Сономе на тренировке и не поговорили немного – я никогда не осознавал до конца, какие это были действительно отчаянные усилия. Сейчас, я полагаю, это имеет смысл.
– Что? – мягко спросила Сибил. Пол вздохнул. Неясные мысли, впечатления, от которых они раньше отмахивались, сейчас проглядывали в словах, сплетались с другими словами, гротескные, ужасные, подобно цирковым слонам, уцепившимся хоботами за хвосты друг друга.
– Сейчас все сходится – мы с тобой и автомобиль. – Он начал жестикулировать. – Ходдинг не мог позволить себе поссориться со мной. А следующим наилучшим вариантом оказался роман с тобой. Его женщиной. Нечто вроде классического треугольника. Не могу сказать, что он не нуждается в тебе. Ему нужна красивая женщина как… как визитная карточка! И автомобиль, вещь, которая делает его человеком, этот длинный, горячий, мощный инструмент! Черт подери! Я вожусь с ним, регулирую. Я его сделал! Боже! – Пол бессильно опустил руки.
Наконец Сибил заговорила после долгого молчания:
– В какой-то мере я рада. Это уже не игра в одни ворота. Я хочу сказать, что, если Ходдинг использовал меня, он использует и тебя тоже…
Пол пожал плечами.
– Он ничего не мог поделать – и не может. Давай считать, что все это правда в том виде, в каком я это изложил. Мы никак не выйдем из сложившегося положения героями.
– А мне плевать, герой я или нет, – ответила Сибил. Голос ее звучал тихо, но твердо, в нем слышалась столь убежденная искренность, что Пол внимательно следил за Сибил, пока она говорила.
– Мужчины, вот кто герои. Я женщина, и мне не нужна эта чепуха. Все, что мне нужно, это, чтобы мы с тобой были живы. Отныне это все, чего я хочу.
Пол улыбнулся, погладил ее по колену.
– Моя старушка жена. – Сибил даже не улыбнулась. Почувствовав ее настроение, Пол перестал подтрунивать. – Помнишь, что я говорил тебе о возможностях моего выбора? Помнишь, я же не хотел принять ту или иную роль?
– Помню.
– Так вот он выбор: меня нисколько не заботит собственная шкура.
– Шкура?
– Я не хочу спасать свою шкуру. Вести безопасную игру. Я не говорю, что это плохо. Черт побери, если люди помыкают тобой, почему бы и тебе этого не делать? Зачем вообще что-то делать? Но это не моя проблема. Так уж случилось, что я еврей, которым не помыкают. И у меня немалые шансы сделать свой собственный выбор. Если я захочу, я могу быть человеком, простым человеком. – Пол помолчал и добавил: – Я скажу тебе, кто настоящие герои. Это те парни, которыми помыкают, которых преследуют, осуждают, но которые продолжают делать нечто достойное. Дают что-то другим. Не пытаются спасти свою шкуру. Но то они. Не я.
Сибил нахмурилась. Было время, когда подобные мысли воспринимались ею словно издалека, словно они находились вне ее понимания. Но сейчас они прозвучали откровением. Они пробудили в ней противоположные ощущения уюта и тревоги одновременно.
– Хочу спросить тебя в последний раз, – решилась Сибил. – Это значит для тебя быть мужчиной? Или это ребячество? Я не утверждаю. Я спрашиваю.
Пол сделал жест, означавший, что он принял вопрос и обдумывает его.
– Это не детские забавы, – ответил он наконец, – помочь человеку, который помог тебе. Он нравится мне, я его понимаю. Каждый раз, когда мужчина принимает трудное, опасное решение, он всегда может тем или иным способом убедить себя, что это ребячество. Не делай этого. Это собираюсь сделать я. Именно так я плачу свой долг. Именно так я помогаю человеку, который мне по душе. Моральный долг.
Сибил осознала, что она больше прислушивалась к манере его речи, чем к сути ответа. Ей больше нечего было сказать. Она устало положила голову ему на ладонь, прижала его руку к своей щеке.
– А что я знаю о моральном долге? – задумчиво спросила она.
– Все, что тебе нужно знать, – мягко ответил Пол. Он улыбнулся. – Женщины… тигрицы.
Веки ее задрожали, но не открылись. Улыбка медленно сошла с лица Пола, оно вновь стало мрачным. Он прижал к себе ее голову, находя утешение в ее тяжести и тепле.
К субботе вся западная оконечность острова напоминала бочку сельдей. В округе 20 миль от Палермо не осталось ни одной свободной комнаты в отеле, ни одной виллы, которую можно было бы снять. На вконец переполненных дорогах появились подразделения солдат, карабинеров, гвардейцев, а также полицейские патрули – некоторые в пешем строю, иные – на велосипедах и мотоциклах. На сцену вышли два римских сенатора, владеющих сетью местных борделей. Они спешно перебрасывали девиц из других частей острова, чтобы хоть как-то с выгодой для себя удовлетворить возросший спрос. Префект полиции Палермо, а также архиепископ прислали свои поздравления «преданным делу общественной безопасности». В воздухе сновали вертолеты с фоторепортерами, они внимательно обшаривали местность объективами. Состоялся конкурс красоты, и победительницу, крупную английскую девушку, едва не изнасиловал весь состав приветственного комитета мэра. Она заявила протест британскому консулу, тот угостил ее чаем и, положив руку ей на бедро, мягко заметил, что «тут несколько другие правила – следует э… э… э… несколько… расширить горизонт. Ну, хоть немного».
В гонке было заявлено более шестидесяти участников, но, поскольку не все внесли вступительный взнос, число гонщиков сократилось до пятидесяти девяти. Французские журналисты считали эти увертки со вступительным взносом несправедливыми по отношению к французским гонщикам, но, поскольку они всегда к чему-то придирались, чтобы потрафить своим читателям, никто не обратил на них ни малейшего внимания. Английские журналисты занимались тем, что подтрунивали над шведскими туристами, расположившимися в дешевом пансионе, а их американские коллеги напивались, разглагольствовали «а-ля Хемингуэй» и не забывали соблазнять чужих жен.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52

загрузка...