ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Это помогло, и он уже начал думать, что к нему вернулось самообладание, как вдруг Нефертити, остановив на нем взгляд своих египетских глаз, указала ему на что-то. Проследив за ее взглядом, он к ужасу и удивлению своему обнаружил, что бог знает зачем сжимает под мышкой сумочку Карлотты. Изумленный, он извлек вышитую белым бисером сумочку и положил ее на стойку бара. Это потрясло его. Это было просто необъяснимо. То есть объяснить это было возможно, но делать это пришлось бы врачу. Как бы там ни было, он не мог остаться с этой проблемой один на один.
Ходдинг взглянул на свои часы и понял, что не способен путем несложных вычислений определить, который час в Беверли Хиллз. Он повернулся на крутящемся табурете и чуть не наступил на крошечные узкие туфельки. Туфельки принадлежали Карлотте.
– Дорогой! Как это мило, что ты захватил мою сумочку.
– Э-э, послушай, Карлотта, мне надо позвонить по телефону.
– Да, конечно, дорогой, но прежде ты угостишь меня бренди, а? Такой ужасный вечер, такие люди, бедный Андрэ, это хуже чем самоубийство. Хуже, это я тебе говорю.
– Несомненно. Но послушай, если ты не против, Карлотта…
– Но я против, детка! Ты не можешь оставить меня здесь одну. – Тут он вспыхнул, при мысли о взгляде, брошенном на проститутку. – Что подумают люди?
– Но ты не понимаешь, – в отчаянии промолвил Ходдинг, стараясь говорить шепотом. – Это срочно. Мне необходимо найти телефон.
– А-а, это просто, – ответила Карлотта, радостно захлопав в ладоши. Это был один из самых восхитительных ее жестов. – Бармен, пожалуйста, надо достать мистеру Ван ден Хорсту телефон.
В полном замешательстве, чувствуя себя обезоруженным, Ходдинг наблюдал, как телефон возник перед ним на стойке бара. Он уставился на аппарат. Карлотта сняла трубку и приготовилась набирать номер.
– Беверли Хиллз, – сказал Ходдинг чуть слышно, – Крествью, девять – ноль – ноль – четыре.
Карлотта очаровательно погрозила ему пальцем.
– Этого недостаточно, милый. Еще одна.
– Крествью, девять – ноль – ноль – четыре – семь, – отозвался Ходдинг. Он чувствовал, что вот-вот упадет в обморок. Но не упал, а через несколько мгновений его соединили с абонентом. Карлотта отняла пахнувшую теперь духами трубку от уха и протянула ему. Ходдинг прислушался.
– Алло, – услышал он. – Алло!
– Доктор Вексон? – скрипуче сказал Ходдинг, – это… это Ходдинг.
– Где вы?
– На Сороковой Авеню – в Нью-Йорке. Э-э, как вы поживаете, сэр?
– Хорошо. Почему вы называете меня «сэр»?
– Я, я… – Ходдинг замялся. Он стал пугливо озираться, и куда бы он ни посмотрел, его взгляд натыкался на улыбку Карлотты. Это была очень милая улыбка: у Карлотты были красивые зубы.
Ходдинг вновь приложил трубку к уху и вслушался. Хотя на другом конце молчали, он знал, что доктор Вексон слушает.
– У меня все хорошо, – сказал Ходдинг и закусил губу: доктор не спрашивал его об этом. Он вновь помедлил. Наконец в трубке послышался голос:
– Вы что-то хотели сообщить мне?
– Гм, э-э, только то, что я в Нью-Йорке, видите ли…
– Как обстоят дела в Нью-Йорке?
– Они… они хороши, – в отчаянии ответил Ходдинг. – По правде говоря, дела… просто хороши.
– Вы развлекались?
– Э-э, в сущности, да. Да, и немало. – Ходдинг с облегчением вспомнил, что он действительно развлекался.
– Ну, это хорошо. Не бойтесь наслаждения. Вы знаете, что я всегда говорю – поживите немного в свое удовольствие.
«Это правда, – подумал Ходдинг, – он всегда так говорил».
– Ну что же, я скоро позвоню вам снова, хорошо?
– О'кей, – согласился доктор, – в любое время.
– Я действительно хочу поблагодарить вас, доктор. Я имею в виду – за это…
– Нет проблем. Я включу плату за телефонный разговор в ваш счет. Пока.
– Пока, – откликнулся Ходдинг и повесил трубку. Ему было неприятно, что доктор упомянул о включении платы за телефонный разговор в счет. Но это было несущественно. Сейчас он чувствовал себя немного лучше.
– Фу, – произнес он, улыбаясь Карлотте, обнял ее за плечи и поцеловал в нежную щеку. Карлотта шутя надула щеки и стала похожа на хомяка; и тут ее стакан с бренди опрокинулся на обтянутые белым шелком колени.
– Какой непослушный мальчик, – заметила Карлотта, – какой нетерпеливый! – Это было сказано совсем не зло, но у Ходдинга не осталось сомнений, что виноват в этом он. В душе мелькнула догадка, что Карлотта сама опрокинула стакан, но по зрелом размышлении он понял, что ни в чем нельзя быть уверенным, с покорностью стал осторожно промокать ее платье на коленях салфеткой. Ходдинг был очарован, обнаружив, что окрасившийся в цвет бренди шелк обрисовывает пупок Карлотты.
– Пошли, глупыш, – позвала она, легко подымаясь с крутящегося табурета. – Ты отвезешь меня домой, и я смогу переодеть платье. Пошли, пока я не замерзла до смерти.
В такси, которое везло их к дому Карлотты, к Ходдингу отчасти вернулось присутствие духа. Карлотта смеялась, шутила, играла концом его цепочки и так часто говорила ему «дорогой», что салон машины стал казаться ему весьма уютным местом, и, если бы Карлотта не схватила его за запястье и силой не вытянула из машины, Ходдинг не отказался бы остаться там.
К счастью, они оказались в лифте одни: Карлотта ворковала и потягивала его за кончик носа. Хотя он ничего не имел против, это даже ему нравилось, он чувствовал – в присутствии постороннего это было бы совсем неприятно.
Он смутно осознавал, что начинает чувствовать и вести себя по-детски: если в другое время это испугало бы его, то сейчас – нет. Он еще более укрепился в своем убеждении, когда вошел в ее квартиру – она напомнила ему о том, как, будучи ребенком, он учинил небольшую резню.
Все в квартире было белым – белая шерсть, белый шелк, белые светильники, белые столы и даже белый портрет обнаженной Карлотты в полный рост, висевший довольно низко на белой стене. Ходдинг стоял на пушистом белом ковре и улыбался, припоминая, как ребенком он взял огромного плюшевого льва, подаренного ему матерью и нежно любимого им, и распорол его портновскими ножницами няни. Комната живо напоминала ему этот эпизод: всюду были белые пучки трав и белый мех. Ходдинг припомнил, что тогда, в детстве, он был очень доволен.
Карлотта прервала его размышления, окликнув его из ванны и посоветовав открыть бутылку шампанского, что он и сделал. Когда он, разлив шампанское по бокалам, пошел, чтобы дать один бокал ей, его ожидал сюрприз. Ванная комната Карлотты была расположена в конце короткого коридора, который был весь увешан зеркалами. В них отражалась открытая дверь ванной и то, что было внутри; от такого обилия раздробленных изображений Карлотты, кусочков и осколков Карлотты, сливавшихся и наплывавших один на другой, у него закружилась голова, и он направился, как это позже выяснилось, прямо в шкаф для белья.
Мгновенье спустя появилась и сама Карлотта, смеющаяся и блестящая, в донельзя откровенном пеньюаре, почти сведенном на нет. Массируя голову, она вела Ходдинга по зеркальному коридору, указывая безопасный путь в спальню. Там, ухитряясь хмуриться и улыбаться одновременно, потягивая шампанское, она сбросила с себя то немногое, что лишь условно можно было назвать одеждой, и встала розовым, как меренга, телом в контур портрета.
– Я хочу, чтобы ты знал, дорогой, – промолвила она ликующе, – портрет написали, когда мне было двадцать.
Ходдинг оставался бездыханным и безгласным.
– Ты доволен? Скажи, что ты доволен, дорогой.
– Ты восхитительна, – отозвался Ходдинг.
– Спасибо, дорогой! Ты такой милый мальчик. Ты – милый, и поэтому Карлотта тоже будет мила с тобой. Я хочу, чтобы ты снял одежду, и я протру тебя льдом с камфарой.
В течение следующих четырех или пяти часов Ходдинг, по крайней мере, однажды, а может быть, дважды или даже трижды, чувствовал, что он отдал богу душу и попал в рай. В сущности, он не верил в существование рая – или в смерть, принятую для того, чтобы туда попасть, – так что это понятие было не совсем точным. С другой стороны, то, что здесь происходило, никак точнее нельзя было обозначить.
Это было райское блаженство: его так ласкали, нежили, прижимали, покусывали, легонько постукивали и прихватывали, и вытирали досуха. И, как Ходдингу объясняли в разное время разные врачи, некоторые представления о рае не так уж далеки от понятия «чрево» – это место, где спокойно и безопасно… оно расположено прямо над нами (вы ощущаете связь?)… оттуда нас изгоняют (первое наше потрясение) и туда мы возвращаемся через райские врата (здесь символ как нельзя более точен, не так ли?)… чтобы обрести мир, который выше понимания (и т. д.). В самом деле, Ходдинг ощущал покой и мир, который был настолько выше понимания, что, казалось, становился неуместным. Это было именно то, чего добивалась Карлотта и что показывало, как она искусна.
Через несколько мгновений она не только уложила Ходдинга в кровать, но таинственным и увлекательным образом преобразила спальню в детскую. Освобожденные от одежды, часов и сдержанности взрослых людей, они играли в медведей и тигров, они щебетали и рычали. Они изобретали секретные словечки, совершали дурные поступки, были вздорными и отважными, и по очереди становились мамой, папой или ребенком. Чувство вины и страха ушло, утихло от самозабвенного смеха Карлотты, ее криков и ужимок. Они открывали, что носки ног, переплетения пальцев, необычные складки и округлости, до этого отправленные в ссылку, были теперь возвращены из изгнания и полны чувственного очарования.
Божественно… мир, покой… Эти понятия плавали в подсознании Ходдинга. Нет позорного клейма греховности, нет привкуса порочности или извращенности и сопутствующих им мук изгоя. Ходдинг испытывал чувство огромной благодарности к Карлотте, и, лежа с закрытыми глазами, нежась в лучах приятных ощущений, искал способ высказать свои чувства. Но фразы, казалось, ускользали от него, и наконец Ходдинг понял, что сама идея благодарности – не что иное, как напыщенность, граничащая с раскаянием. Поэтому он открыл глаза, повернул лицо в ту сторону, где должна была находиться Карлотта, и счастливо вздохнул. Если Карлотта и слышала его, она не подала виду. Она лежала, свернувшись калачиком поперек кровати, в изголовье, и Ходдингу видна была лишь ее спина, округлая и пышная, словно бело-розовая брошь. Она натянула на голову подушку и из-под этой цитадели из гусиного пуха доносились приглушенные гортанные звуки и негромкое похрапывание уроженки Средней Европы.
Много позже, завязывая галстук вялыми небрежными движениями, он разговаривал с Карлоттой, чье изображение появилось в зеркале. За камфарным растиранием и тем, что последовало дальше, он не успел заметить, что в ее шестикомнатной квартире практически не было такого уголка, где Карлотта не отражалась бы в одном из зеркал. Ничего, он был рад созерцать ее – по-прежнему пышную, не отмеченную следами их совместного движения: ее милая улыбка прямо-таки витала над будуаром цвета взбитых сливок.
– Я действительно хотел бы на тебе жениться, Карлотта, – сказал он, искренне веря каждому своему слову. – Но я не могу. Я должен жениться на Сибил…
– У меня и в мыслях не было выходить за тебя замуж, дорогой. Мне это и в голову не приходило. Это было бы неэтично с моей стороны. Мужчина должен жениться на молодой женщине, а не на такой, как я. Кроме того, дорогой, теперь, когда ты знаешь, где я живу – глупо думать о женитьбе.
– Ладно, – Ходдинг замялся, – предположим, это хорошо сейчас. Но потом, я хочу сказать, что, в сущности, это будут сплошные нервы.
– Да, конечно, дорогой, в сущности.
– Это вопрос зрелости. Боже мой, ты должна это понимать, как никто другой. Я имею в виду, что ты и есть такая. Такая зрелая.
Последовавшее молчание говорило о том, что он неверно истолковал ситуацию.
– Надеюсь, я не обидел тебя, – сказал он и испортил все еще больше, добавив: – Мне нравятся зрелые женщины.
Карлотта сделала нетерпеливый жест. Все еще продолжая улыбаться, она готова была убить его. Ее нисколько не обидело замечание о ее «зрелости»: она была «зрелой» с восьми лет. Дело заключалось в том, что перед ней встала серьезнейшая проблема, а времени на ее разрешение почти не оставалось.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52

загрузка...