ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

) Тревожное ожидание продолжалось, и вскоре, выглянув во двор, где звучали непривычные в такую рань голоса, я услышала, что соседка кричит мне: «Говорят, президент струсил и сбежал без единого выстрела!» Я кивнула, благодаря за информацию, и снова легла — а что делать? — повторяя про себя: 10 марта, 10 марта, 10 марта... Слова эти гудели в мозгу заупокойным звоном. 10 марта! Я не шала еще, не могла знать, какие события в моей жизни породит HOI день. У меня не было предчувствий, и я не собиралась толковать знамения, нарушившие ход моей достаточно тихой и счастливой — как я потом поняла—жизни. И все-таки... 10 марта! Мартовские идиоты «The ides of March are come» — вспомнила я строку из «Юлия Цезаря», которого мы на днях читали, чтобы проверить свой английский. «But not gone... But not gone»,— откликнулся Энрике.— Только Шекспир тут не годится. По масштабу своему Батиста тянет разве что на Муньоса Секу». (Я вспомнила, что Жан-Клода очень потешала его трагикомическая буффонада, достойная Альфреда Жарри, и завершавшаяся — как, скажем, «Месть дона Мендо» — горами трупов...) «Да, на Муньоса Секу,— повторил мой муж.— Плохо только, что это жизнь, а не сцена. И трупы будут настоящие. Сержант Батиста — не солдат Швейк, никому не причинивший вреда. Когда короля Убю поддерживает Вашингтон, фарс из тропической жизни обращается в елизаветинскую драму. Взгляни на Санто-Доминго и Никарагуа!.. Сержант Батиста уже показывал, на что способен. Очень боюсь, что сейчас, когда он набрался сил, да еще на волне победы...» Конец фразы я не расслышала — перед домом, гонясь за кем-то, загрохотали полицейские машины, а из окошек их глядели винтовки.
«Я газет не читаю»,— гордо говорил мой отец, когда я спрашивала в детстве, знает ли он о том или ином событии. «Я газет не читаю»,— повторял он на свою беду в смятенном Петрограде Керенского и князя Львова — а шел семнадцатый год! — и прибавлял, что он коммерсант, а коммерсантам нет дела до политики. Что до тканей, он знаток, и неплохой, но не берет на себя права сидеть одесную Отца и судить людей. «Если бы столько народу не переделывало мир,— говорил он,— все бы как-нибудь двигалось само собой. Теперь же любой школяр, умник из кофейной, ничтожный революционер берется все перекромсать и построить лучший мир на обломках былого, забывая, что цари, короли, императоры долго всматривались и многому учились прежде, чем принять бремя власти, а монархия в конце концов держится долгой традицией и почему-то существует повсюду, где у людей есть хоть капля разума. Только глупец не заметит различия между благоденствием, устойчивым миром и порядком, которые царили при Людовике XIV, Екатерине Великой или королеве Виктории, и беспорядком, царящим в непрочных и буйных республиках, где, как у нынешних французов — не говоря уж об этих колченогих мулатских странах,— бушует чума анархии». Отец мог рассуждать часами на эти темы. Так воспитали и меня, я не читала газет, тем паче что в них шла речь о «пакостях», которые не должна знать «порядочная барышня». Годами я не брала в руки журналов и газет, разве что понадобится порой проглядеть статью о музыке или балете. К тому же, думала я, те, кто узрел Красоту (с большой буквы, как писали в начале века), слишком ценят быстротечное время, чтобы тратить его на однодневки, пустячные репортажи, демагогические споры и мишурное красноречие. Когда я была девочкой, никто и представить не мог Габриэля д'Аннунцио, Данте Габриэля Росетти или Реми де Гурмона (да что там, Дориана Грэя, который стал для нас почти живым) с газетой в руке, а уж тем более Анну Павлову, легким лебедем, гордым альбатросом, неуловимой птицей Алкион летящую над нашим низменным миром, сотрясаемым что ни день пустыми спорами, партийными склоками, финансовыми скандалами и страшными преступлениями. Один английский эстет хорошо сказал, что человек тонкий не может жить в квартире окнами на улицу. Мы презирали окна, показывающие нам городскую чернь, коловращение толпы, распугавшеися перед пожарной машиной или покорно идущей за Правым оркестром. Мы почитали другие окна, в золоченой раме, открывавшие избранникам духа пейзажи Патинира, тихие дворики Вермеера, площади и памятники Жана Антуана Карона. Вести мы узнавали, глядя, как хоронят графа Оргаса; праздники праздновали с Гойей на ярмарке Сан-Исидро, и с Гуарди на ненецианском карнавале, и с Джеймсом Энзором на карнавале фламандеком; о самом важном, что только есть, рассказывали нам ученики в Эммаусе, освященные свечою, которую зажег Рембрандт; что же до хроники, нам сообщали вовремя о похищении сабинянок, об избиении младенцев и — в помпезном стиле Давида—о коронации Наполеона. Отец мой, коммерсант (поскольку клиент всегда прав, торговцу не пристало иметь собственное мнение), и я, поклонница прекрасного, вступили в эру перемен, переворотов, потрясений невинными, как идиоты. Потому-то старый Владимир так удивился, когда состояние его куда-то унесла Октябрьская (по календарю — ноябрьская) революция, а Веру Владимировну, единственную дочь, с малых лет били и швыряли превратности эпохи, причем сама она ничего не делала, ничего не ведала и поражалась всякий раз, когда календарь начинало лихорадить. Энрике сказал мне, что Куба подпала под наглую диктатуру военных, но я все равно ничего не понимала; если, с трудом преодолевая застарелое отвращение, заглядывала в газету, я не знала многих имен, не знала, что важно, что неважно, мало того — мне были незнакомы многие слова, которых я не встречала ни в стихах, ни в мемуарах художников и артистов, ни в трактатах о балете и о музыке. Поистине хоть покупай словарь, справочник, пособие по тайнописи, чтобы понять, что же такое «латифундии», «монополии», «государственные земли», «централизм», «протекционизм», «тарифы», «таксы», «денежный оборот», «налог на сахар», «предмет тяжбы», не говоря уж о темном лесе всяких «демпингов», «пулов», «прибавочной стоимости», «экспансионизма», «плюрализма», «инфляции», «самовластия», «экономики, движущейся по замкнутому кругу», и так далее, и так далее — словом, всего того, что вперемежку с неудобопонятными сокращениями предлагали статьи и передовицы моему неопытному взору. Нет, мое дело — танец, им я и буду заниматься, думала я, не замечая, что исподволь возвращаюсь к доводам отца. (Правильно говорили восточные мудрецы — высшая мудрость в том, чтобы истово, на совесть, с любовью и смирением отдавать себя делу, к которому ты призван.) К тому же, с тех пор как мартовские иды омрачили мое пробуждение, все вроде бы встало на место: небо являло мне прелестнейшие облака, море было красиво, кактусы мои росли как нельзя лучше, благоухали туберозы, которые приносил мне Гаспар Бланко из аркад Паласио-де-Альдама. Тачай сапоги, если ты сапожник, каждому свое, будем возделывать сад по примеру Кандида, раз, два, три, и раз, и-и-и-й два, и-и-и-й три.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141