ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

дни пропадал на строительстве, ездил по всей Грузии и следил за постройкой крепостей и храмов. Измазанный известью, возвращался он обычно к вечеру домой, стоя, наспех ел и снова садился за работу.
Сам чертил планы, исправлял выполненные, чужими руками детали. Не доверяя мастерам, он брал иногда в руки резец и высекал из непокорных глыб барельефы, ваял орнаменты, подготовлял рисунки для фресок: Нона ухаживала за ним, как за сыном. Уходя целиком в работу, он забывал о еде. Нона с миской в руке бегала за ним, за своим новым господином, совсем непохожим, на других господ, и умоляла его что-нибудь поесть…
Как тень, пробирался Арсакидзе садом. Нона полола гряды в огороде. Она побежала за ним.
— Ты плохо ел сегодня, сударь, отведай немного кутьи,-упрашивала она.
Арсакидзе торопился, но ему не хотелось огорчать старуху. Она своей заботливостью напоминала ему мать. Не успел он доесть кутью, как Нона, уже несла ему арагвскую форель, поджаренную на глиняной сковородке.
— Я опаздываю, — сказал Арсакидзе, убегая от заботливой, старухи. Арсакидзе проходил мимо дома Фарсмана. «Зайду, проведаю больного мастера», — подумал он, но в это время в санатлойской церкви ударили в било, созывая народ к вечерне. Он вспомнил вчерашние упреки царского духовника: «На обеднях и вечернях что-то не видно тебя, лаз».
Амбросий рассказывал ему древние истории о том, как лазы были первыми христианами в Грузии, как они первыми поклонились святому кресту, и говорил, что он должен быть примерным ревнителем веры, если только пховцы его не совратили..
В этом предупредительном наставлении сквозила подозрительность. Уже знал Арсакидзе, что царский духовник Амбросий — человек желчный и злой.
И теперь, когда после многих испытаний судьба наконец улыбнулась Арсакидзе, мог ли он — беззащитный, пленный лаз-противостоять гневу сильных мира сего. Мартовское солнце словно позабыло свое тепло в горных ложбинах. В виноградниках подрезали молодые побеги. По краям садов горели костры, трещали в пламени сухие ветки.
Виноградные ветви источали слезы. Цвели персиковые деревья. На саженцах появились красноватые почки. Пурпуровая ива, посаженная в виноградниках для подвязывания лоз, рдела, как неопалимая купина.
Арсакидзе поздоровался с виноградарями.
В санатлойских предместьях детвора с песнями загоняла в хлевы свиней и телят. По большой дороге тащились буйволы. Скот заполнял проселки.
Задрав головы, мычали буйволы, ржали кобылицы. Верблюды с вьючными седлами на спине шли, покачивая головами. Каурые жеребята игриво месили дорожную грязь. Арсакидзе миновал холм. Вдали он увидел очертания Светицховели и взглядом приковался к любимому творению своих рук. Радостно забилось сердце мастера. Два года назад не было даже фундамента, а теперь все четыре стены были уже в лесах, и помосты, столби, блоки, крюки и брусья в беспорядке окружали их.
Треугольники и четырехугольники, кресты, круги и спирали — все эти линии походили издали на гигантские ветряные мельницы или конусообразные башни, выстроенные для потехи детей-великанов.
Только глаз мастера мог распознать величественный облик будущего сооружения в этом хаосе устремленных ввысь и пересекающихся ломаных линий.
Арсакидзе робел, думая о том великом деле, которое предназначено ему совершить. Но он взял на себя этот труд, надеясь, что ему удастся довести его до конца. Правда, царь и католикос ухватились за Арсакидзе, чтобы сбить им, как гнилой плод, Фарсмана. Но Арсакидзе чувствовал свою силу. Он изучал творения Фарсмана и видел, что, несмотря на большое искусство мастера, тот был далек от вкусов грузинского народа. Чем-то чужим и далеким веяло от сухих, холодных зданий, воздвигнутых им. Равнодушно проходил грузин мимо дворцов и церквей, изукрашенных затейливой, но ничего не говорящей резьбою.
Арсакидзе хотел создать памятник, который остался бы в веках. У него захватывало дух, когда он думал, где он строит храм — в низине, у слияния Куры и Арагвы.
С востока вздымается здесь Крестовый монастырь, с юга нависли вершины Саркинети и Зедазени, с севера — вершина Казбека, как закованная в ледяные латы веч ность.
Здесь, среди этих величавых громад, Арсакидзе бился с хаосом каменных глыб, как Иаков, противоборствовавший своему грозному богу. Еще совсем недавно эти камни, кирпичи и бревна в беспорядке громоздились на земле. Но взглянул на них мастер, рука его коснулась хаоса, и камень лег на камень, кирпич слился с кирпичом, стены выступили сомкнутыми рядами, арки стянули свод, и купол увенчал сооружение.
Скоро мастер коснется своего творения в последний раз резцом, вызволит его из хаоса и, счастливый, скажет своему созданию: — Да будет свет!
И вознесется ввысь чудная гармония каменных глыб и навсегда застынет в небе. И будет это памятник Арсакидзе, и отцу его, и матери, и всему народу, жившему и — боровшемуся в это смутное время, наперекор ему утвердившему себя в камне.
Благословенна поступь исполнившего долг свой. Труд — величайшее благо на земле, и ничто так не красит человека, как отвага, явленная им в труде.
Величайшая гордость объемлет грудь, когда плод творчества твоего делается украшением жизни и земли… Ушедший в эти мысли, Арсакидзе вышел за город и оказался в пустынном поле. Весна подступала к долинам Арагвы. Вдали куковала кукушка, будто призывая ее, задержавшуюся в пазухах гор.
От мощного дыхания возрождающейся жизни помолодел дряхлый дуб, на его ветках зазеленели побеги. В прогалинах зацвели фиалки, робко выглядывая из порослей кустарника. Зяблик шуршал в сухих листьях, оставшихся на ветках после зимы. Бурые муравьи караваном поднимались по корявому стволу дуба.
А под ним, у извилистых корней, черные муравьи облепили мертвую гусеницу и деловито суетились вокруг нее. Пастушок, присев на холме, играл на свирели, козы резвились у подножия скал, блеяли козлята и носились меж кустами ежевики.
В санатлойской церкви били в било. Арсакидзе торопился к вечерне и решил сократить путь, пройдя кладбищем. Уныло выглядело старое кладбище. На плитах виднелись грузинские, греческие, арабские надписи. Заброшенные могилы были покрыты птичьим пометом.
С каменных крестов поднялись вороны и, недовольно каркая, улетели прочь.
Сухие стебли бурьяна и чертополоха шуршали под ногами. На могилах виднелись кое-где каменные бараны. Часть надписей стерлась или заросла мхом.
Грузины, греки, сарацины — все одинаково отступали перед смертью, все одинаково оплакивали бренность земного гуществования и молили бога живых о прощении и помиловании.
Арсакидзе пересек кладбище. Заросли бурьяна и чертополоха били по его ногам, безжизненно шуршали сухие стебли.
Громче запела свирель, чаще закуковала кукушка. Они словно зазывали весну на это запущенное кладбище. Из-под сухих стеблей поднималась поросль молодые побеги тянулись к небесной сини.
Земля была полна дыханием весны; вот-вот взойдут буйные всходы, и дикая растительность закроет камни и кресты, сотрет надписи, вопиющие о бренности жизни и возвещающие смерть.
Арсакидзе взглянул на Светицховели и легко взбежал на пригорок.
Шел он, ступая твердыми шагами, и думал:
«Искусство — это и есть бессмертие. Мастер не подвержен смерти, как и его народ… Тысячелетия сметут все вокруг, а народ будет жить — и Светицховели будет стоять, как противоборствующий Иаков».
Он радостно вздрогнул от этих дум и ускорил шаги по тропинке, ведущей к храму. В Самтавро снова ударили в било.
Людское море не вмещалось в ограду церкви, а толпа все прибывала. Женщины с детьми протискивались в во рота, ржали кони, привязанные к каменной ограде.
Нищие, скоморохи, юродивые и чревовещатели галдели у ворот. В общий гул сливались "пение, плач, писк детей и ржание коней.
Арсакидзе остановил у входа какого-то старца.
— Это не на престольный ли праздник собралось столько народу?
— Нет, сегодня не престольный праздник. Католикос Мелхиседек будет говорить проповедь после вечерни, потому народ и ломится в храм.
Арсакидзе хотелось, чтобы царский духовник заметил его, и тогда долг свой он считал бы выполненным.
Церковь была полна, но народ все прибывал. На клиросе пел хор. Арсакидзе любил церковное пение, из-за этого он и ходил в церковь. Но тут стоял такой гул, что голоса певчих еле доносились до него.
Вечерня уже кончалась, когда Арсакидзе, с трудом пробираясь, достиг середины церкви. Католикос начал проповедь.
Какая сила таится в случайностях!
Мелхиседек говорит как раз о единоборстве Иакова с богом:
— …И собрал Иаков все, что имел, и стал он один там, и противоборствовал ему некто бородатый до восхода солнца.
И когда тот увидел, что не устоять ему против Иакова, то коснулся бедра его и онемил бедро Иакова, и Иаков попросил его: «Отпусти меня, ибо настал восход солнца».
И тот рек: «Как имя твое?»
Он же ответил: «Иаков»…
Мелхиседек все это произнес на память.
А затем сказал твердо и непоколебимо:
— Все духовные лица и священнослужители обязаны разъяснять это место из священного писания, ибо языч пики и еретики ложно толкуют его. Возгордившись славой земной и почетом, они тягаются с творцом нашим и стремятся противоборствовать ему.
Католикос возвысил голос и добавил:
— Еретики забывают, что Иакову, дерзнувшему противоборствовать, бог онемил бедро
Трепетали свечи перед иконостасом, канитель сверкала на омофоре католикоса, митра на его голове переливалась алмазными огнями.
Румянец выступил на скулах Мелхиседека, завораживающими глазами вглядывался он в обступившую его толпу.
Арсакидзе показалось, будто католикос глядит на него. Сомнение закралось в его душу: уж не разгадал ли старец силой своего провидения недавние суетные мысли Арсакидзе?
Он посмотрел прямо в глаза католикосу, но не выдержал напряженного взгляда Мелхиседека и опустил голову.
Константин чувствовал смешанный запах пота, ладана и мирры. Он повернулся и стал продвигаться к выходу, но не успел еще выйти из церкви, как католикос окончил проповедь. Тогда, как будто подхваченные ураганом, устремились к алтарю старые и малые, желая приложиться к высохшей руке католикоса.
Народ ринулся в церковь через все двери. Кафедру архидиакона снесли. За последнее время у Арсакидзе появилось обыкновение мысленно сравнивать церкви с будущим зданием Светицховели. На этот раз он дважды обошел церковь Самтавро, измеряя ее вдоль и поперек. Он обрадовался, что Светицховели будет на пятьдесят пядей больше этого храма.
Такова судьба творца. Как конь на привязи ходит дни и ночи вокруг кола, то здесь попасется, то там пощиплет траву, — ходит по кругу, как заколдованный, так же и у мастера всегда перед глазами его создание; гуляет ли он, пирует или бродит праздно в толпе, всегда и всюду мысленно кружится, он около своего детища.
Взошла луна.
Арсакидзе стоял в тени липы и глядел на город. Из церкви вышел царский духовник. Лицом к лицу, столкнулся с ним в темноте Арсакидзе.
— Добрый вечер, — пробормотал зодчий, но Амбросий был так углублен в свои думы, что не слышал приветствия.
Он словно выслеживал кого-то в ограде церкви. Вытянув шею, он двинулся за группой женщин, которые в эту минуту тоже вышли из церкви.
Арсакидзе заинтересовался, ускорил шаги.
Женщины в пховских платьях следовали за какой-то знатной дамой. Он узнал среди них Вардисахар.
«Вероятно, сопровождает Шорену», — подумал он и, опередив группу, осторожно оглянулся.
С поникшей головой шла Шорена, избегая назойливых взглядов. Прозрачная кисея, расшитая гранатовыми цветами, закрывала ее лицо. Ее сопровождали две служанки со светильниками. Щеки Шорены слегка побледнели. Вардисахар узнала Арсакидзе, два раза обернулась, но он отвел глаза. Промелькнула тень царского духовника. Арсакидзе — пошел дальше. Медленно продвигался он в толпе, следя одновременно за группой пховок и за черноризцем. Странные слухи ходили о Шорене в Мцхете. Говорили, будто она убежала из Гартискарской крепости, спустившись на веревке, и теперь дочь эристава, переодетая в латы и доспехи, организует новое восстание в Пхови.
Говорили, что царь запер дочь Колонкелидзе в Уплис-цихе и что Шорена болеет в темнице.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

загрузка...