ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


А сегодня вдруг смутился многоопытный эристав Мамамзе. Колени подкосились, и, беспомощно согнувшись, он ухватился за каменные перила.
Потом он набрался мужества, выпрямился и снова обвел площадь глазами. Еще трое всадников мчатся через площадь, за ними еще трое, а за этими — целая дру-жина. Летят они со страшной быстротой, сверкая мечами.
Молчали всадники, только топот коней стоял в воздухе. Всадники поравнялись с дворцом, и перед глазами Мамамзе в свете месяца промелькнули их суровые лица, сверкающие шлемы и кольчуги.
Что, если те первые два всадника и есть Чиабер и его молочный брат Тохаисдзе? Возможно, что победив войско, вечером выступившее из Мцхеты, они проникли в город.
Если это верно, то почему бездействует стража? А разве не могли они заранее подкупить ее?
Но эти мечи, огненные мечи?… Быть может, Чиабер привез из Византии тайну ковки таких мечей?
Да, но почему же, почему он тогда не открыл эту тайну отцу? Возможно, он хотел сначала сам испытать их?
Вспомнил Мамамзе рассказ Чиабера: византийский кесарь захватил в плен одного багдадского турка; тот был мастером по ковке мечей, рассекающих кость и железо. Бросили его в темницу, пытали, но и тогда узник не выдал своей тайны.
…Да, но как же сдались Чиаберу без боя крепости Мухнари и Гартискари?
Если Чиабер и Тохаисдзе и вправду ворвались в город, то не так легко удастся им овладеть мцхетским дворцом; и лишь только начнется осада крепости, Мамамзе будет обезглавлен.
«О ночь, поведай мне тайны твои!»
Быстро вернулся Мамамзе в свои покои. Монах-постельничий мирно спал, положив голову на руки. Мамамзе надел латы и шлем, опоясался мечом и по потайной лестнице спустился в сад. Две тени прошмыгнули мимо и молча скользнули в темноту. Он прошел Самтавройскую площадь, не встретив ни души. Трое копьеносцев нагнали его. Всадники казались уставшими. Шлемы их сверкали в лунном свете,.медленно шагали кони.
Они проехали мимо.
Мамамзе обернулся: за ним шел караван верблюдов. Он свернул в сторону. У дороги заметил часовню и подошел к ней.
У порога часовни лежали люди. Он приблизился к ним, но не мог понять: не то нищие, не то паломники. Они крепко спали. Лишь один старец сидел одиноко на камне и бормотал псалмы. Перед кивотом мигали восковые свечи. Лицо спасителя показалось Мамамзе странно перекошенным. Ему стало неприятно.
— Добрый вечер! — приветствовал он старика. Старец поблагодарил и ответил тоже приветствием.
Взглядом указал на место рядом с собой и потеснился на камне.
— Почтенный старец, — обратился к нему Мамамзе, — не хочешь ли ты поменяться со мной одеждой?
Старик встал, подвел незнакомца к кивоту, перед которым горели свечи, и оглядел его с ног до головы. Он понял, что перед ним знатный человек, и с удивлением спросил:
— Какую же беду ниспослал на тебя господь, бедный брат мой во Христе, если ты возмечтал о лохмотьях странника?
— Я был язычником, брат, в Мцхете меня крестили, я переменил веру, — начал Мамамзе, — и отныне хочу следовать примеру спасителя. Хочу избавиться от благ земной жизни и ходить по миру как странник, бездомный и бесприютный. Разве не так скитался в мире господь наш, спаситель наших душ?
Старик глянул на лицо неизвестного и на благородную его осанку. Слова показались убедительными. Сняв свою изорванную одежду, он протянул ее Мамамзе, потом присел на камень, разулся и отдал ему лапти.
Мамамзе снял с головы шлем, бросил его на землю, расстегнул латы и дорогое платье из аксамита и передал старцу. Сел и снял сафьяновые сапоги с загнутыми кверху, как у греческих галер, носками и положил перед странником.
— Откуда вы и куда держите путь? — спросил Мамамзе старца.
— Мы плотники и каменотесы, идем из Квелисцихе. Католикос Мелхиседек посылает нас для восстановления придворной церкви в замке Корсатевела, которую, сказывают, разрушили язычники.
У Мамамзе сжалось сердце при упоминании Корса-тевелы. Ему хотелось узнать, что еще говорят о замке, но он сдержал себя.
Мамамзе переоделся и собрался идти дальше. Старик хотел в свою очередь расспросить его, кто он, откуда, но не успел и слова— вымолвить, как неизвестный, пожелав ему доброй ночи, скрылся в темноте.
На темной улице Мтаварта Санатло Мамамзе нагнал караван, который шел из Джавахети и вез провиант для гарнизона Херкской крепости.
— Можно бедному страннику присоединиться к вам? — скромно спросил Мамамзе караванного вожака. — Страшно ночью одному.
— Откуда ты?
— Паломник из Тао, иду пешком из Артануджской крепости в Гудамакари собирать подаяние для церкви.
Беседуя таким образом, они миновали Мтаварта Санатло. В пригороде было тихо. Мамамзе время от времени оглядывался назад. Его никто не преследовал. Значит, во дворце не заметили его отсутствия. Он успокоился. Еще немного — они пройдут крепость Мухнари, и тогда он спасен… Темная ночь, как крепость, защитит его. Ворота Мухнари были заперты.
Караванный вожак пояснил, почему запирают крепость: эриставы Чиабер и Талагва Колонкелидзе подняли мятеж аланов и дзурдзуков, царь опасается их нашествия с севера.
Караван приблизился к воротам. Дозорные выступили из темноты.
Караванный вожак приветствовал начальника крепости и попросил пропустить караван.
— На рассвете мы вышли из Уплисцихе, но дорогой пал верблюд, и, пока перегружали вьюки, нас застигла ночь, — объяснял вожак.
— Сколько всех погонщиков? — спросил начальник крепости.
— Нас всего двенадцать, но в пути к нам пристал странник, сборщик церковного подаяния.
Во время переговоров караванного вожака с начальником крепости Мамамзе заметил, что две тени присоединились к каравану. И когда по приказу начальника открылись ворота крепости Мухнари, один из неизвестных подошел к Мамамзе, положил ему на плечо руку и громко произнес:
— Этот странник — царский гость, мы не можем доверить его вам.
Во дворце Звиада-спасалара поднялась суматоха, Обнаружили, что Мамамзе бежал. Выбежали светиль-щики и зажгли факелы. Спасалар не спал еще, он замешкался в спальных покоях…
Мамамзе стоял бледный, с закрученными за спину руками, когда в комнату вошел спасалар.
Звиад сел на стул. Его заросшее волосами лицо было нахмурено. Он смерил взглядом стоявшего перед ним в нищенских лохмотьях Мамамзе.
— Кто ты? — спросил он небрежно, будто не узнана я его.
— Я эристав Мамамзе, — ответил узник, низко опустив голову.
Звиад— спасалар встал и придвинул ему кресло, Затем таком приказал стоявшим за ним копьеносцам развя-зать руки Мамамзе. Узник пробормотал что-то, выражая благодарность, и спасалар заметил: нижняя челюсть у эристава выступила вперед и задрожала.
— Тебя, кажется, опять лихорадит, эристав эриста-вов?
— Нет, теперь у меня жар, спасалар-батоно. Горькая улыбка исказила полные губы Мамамзе.
— А все же, почему ты так поторопился? Ведь царь повелел завтра с утра снарядить тебя в твои владения.
Эристав молчал. Затем, вскинув голову и взглянув на сросшиеся грозные брови Звиада, он произнес:
— Я и сам не знаю, почему все это произошло со мною, спасалар. Быть может, больное воображение или странное видение смутило меня… После вашего ухода я вышел на террасу крепости. Смотрел на город. Какие-то всадники проскакали мимо меня. Сначала их было только двое, затем дважды по три, и за ними пронеслась целая дружина. В руках они держали мечи, отбрасы-вавшие огненные искры. Много раз сопровождал я Баграта Куропалата в его битвах с сарацинами, плечом к плечу с царем Георгием бился с греками, но ничего подобного никогда не видел.
— А-а-а, ты, вероятно, имеешь в виду всадников с мечами? Тайна этих мечей известна лишь мне да царю, да еще мастерам нашим, но двоедушным тайна эта недоступна. Шествие это я устроил для того, чтобы испытать, другом или недругом явился ты к нам. Теперь нам все ясно. Завтра же, по повелению царя, отправишься ты в свое эриставство. Убедишь Чиабера и Колонке-лидзе вновь присягнуть на верность царю. Или мы сами придем туда, доберемся и до крепости Корсатевела, и тогда вы узнаете, кто были те всадники и что за мечи были у них в руках, — закончил спасалар и пожелал гостю спокойной ночи.
Всю ночь работали санатлойские кузнецы; снимали пламенеющие мечи с наковален, передавали их в руки ожидающим тут же всадникам, и те с бешеной быстротой -мчались на своих конях в лунную ночь, сверкая в воздухе индусской сталью, все еще дышащей пламенем горна.
До рассвета не отходил от окна Мамамзе в эту бессонную ночь. Только когда небо заиграло сизо-голубыми красками и погасли последние лучи Марса, он немного вздремнул.
На рассвете его разбудил амирчкари и доложил, что лошади готовы. Два копьеносца проводили его че-|рез двор и усадили на коня. Главный конюший подал плеть.
Мамамзе просил передать благодарность царю и Звиаду-спасалару. Он просил также передать католикосу его просьбу — посетить замок Корсатевела и прислать священников, и иконы для эриставства. Всадники проехали крепость Мухнари, и амирчкари повернул коня к северу. Только тогда Мамамзе поверил, что его сопровождают не на тот свет, а в собственное эриставство.
Весна подступала к горам. По берегам Арагвы зацвела алыча. Жаворонки возносили в небо радость обновленной земли.
IV
Апрель был на исходе.
Георгий послал к католикосу Мелхиседеку начальника дворцовых слуг и просил его пожаловать к нему в субботу после вечерни. Католикос удивился, увидев и приемной посланца. Раньше царь лично приходил к нему.
Католикос был недоволен царем, но никому не мог В этом признаться. Георгий не так был предан делам веры и нравственности, как отец его Баграт.
Усердно превозносил Мелхиседек Баграта. Баграт был набожен, и господь ниспослал ему милость свою; нот почему Баграт завоевал Кавказ — от Джикети до Каспийского моря — и объединил столько грузинских земель. Мелхиседек не мог и предположить, что летописец напишет о благочестивом Баграте:
«Баграт Куропалат пригласил кларджетских царей Сумбата и Гургена, сыновей Баграта— Артануджского, племянника отца своего погостить в свой замок Фана-скерти, а потом полонил гостей, разорил их страны, разрушил города, а самих заточил в крепость Тмогви. В этой же крепости гости испустили дух».
Католикос хранил в своей памяти эти события, но то, что он простил мертвому, никогда не простил бы живому своему современнику.
Много месяцев не прекращалась тайная борьба между царем и престарелым католикосом. Когда царь велел ковать мечи и готовиться к войне, Мелхиседек простаивал ночи на молитве. Звиад-спасалар настойчиво требовал ослепить Мамамзе в наказание за измену. Но этого ему было мало. Он хотел сам вести рать на мятежников, чтобы сравнять с землей замки Корсатевела и Кветари.
Между тем католикос уверял Георгия:
— Не велит господь наш поднимать меч, евангелием и святым крестом следует указывать путь истинный отступникам, ибо святое животворящее древо дает живот вечный, и сила его рассеет тьму в их сердцах.
Георгий не очень полагался на животворящее древо, но к советам католикоса он прислушивался, ибо война с Чиабером могла осложнить отношения с Византией. И, кроме того, большие заслуги Мамамзе перед царским престолом, его самоотверженная схватка с медведем и, наконец, весь облик могучего эристава — все это заставило царя отпустить Мамамзе невредимым в горы.
Звиад— спасалар хоть и был верующим, но врагов, сраженных силою креста, не видел ни разу и поэтому настойчиво твердил царю: не будет мира в эриставствах до тех пор, пока живы Мамамзе, Чиабер и Колонке-лидзе.
Католикос в ту субботу нарочно затянул вечерню, чтобы иметь отговорку перед царем: много, мол, скопилось поминок и затянулась вечерня, а в позднюю пору не хотел тебя беспокоить.
V
Церковная служба утомила католикоса. Он страдал болезнью сердца. У него опухали ноги. В конце службы ему сделалось дурно, и, не поддержи его вовремя мцхетский архиепископ, он,бы упал.
После вечерни католикос Мелхиседек в сопровождении друзей своей юности — монаха Гаиоза и настоятеля монастыря Стефаноза — направился к монастырю.
Он был убежден, что доверие паствы можно заслужить, если питаться и одеваться так, как питается и одевается паства, но что показываться народу следует реже, чтобы не примелькаться ему.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

загрузка...