ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

До Арсакидзе доходили даже слухи, будто католикос постриг ее в Ведийский монастырь. Константин пробирался сквозь толпу. И снова про-мелькнула перед ним тень Амбросия.
Был чудесный вечер, напоенный дыханием весны. Сквозь лиловые ветви моргали ресницы звезд, луна поднялась над черной щетинистой спиной Саркинетских гор.
Встреча с пховскими девушками вызвала смятение в душе Арсакидзе. Вспомнил он свое счастливое детство, радость юности, оборванную грубой силой.
Толпы молельщиков шумно расходились по узким улицам. Вдоль улицы тянулись древние развалины, и Арсакидзе укрывался в их тени.
Шел он горестный и унылый.
Кто— то тронул его за локоть. Он вздрогнул и оглянулся на женщину под кисеей. Его охватило волнение, он узнал Вардисахар.
Женщина лукаво улыбалась. Она дрожала, как лист ракитника, а глазами следила за группой прислужниц, которая удалялась все дальше. — Где ты "была до сих пор, почему тебя не видно было в Мцхете? — спросил Арсакидзе.
— Мы были заперты в Гартискарской крепости…
— А теперь?
— Царь смилостивился над нами и отвел нам дворец Хурси. Но говорят, что мы недолго останемся в Мцхете, что католикос высылает нас в Абхазию… Наш духовник, монах Афанасий, рассказывал нам о тебе. Ты встретился на охоте с царем, стал знатным человеком. Щорена очень обрадовалась этому известию. Что слышно из Пхови? — спрашивала Вардисахар.
— О Пхови я ничего не знаю, — ответил Константин. Девушка пристально глядела на него.
Арсакидзе схватил ее за руку:
— Послушай, Вардисахар, мне отвели жилище рядом с вами. Приходи в сумерки ко мне. Спроси, где живет Нона, служанка царедворца Рати. А теперь ступай, за вами следит царский духовник Амбросии. Девушка опустила кисею и скользнула в тень стены. Арсакидзе замедлил шаги. На фиолетовом небе звезды задумчиво моргали ресницами.
Воображению Арсакидзе рисовались пухлые губы Вардисахар и ее глаза, сверкающие от страсти.
Вспомнил он на мгновение высокое пховское небо, сладость тела Вардисахар, ночи до рассвета со своей цацали. Но все это миновало, ушло в прошлое…
Ему сейчас больше хотелось увидеть лицо Шорены, подруги детства, молочной сестры. Только бы поближе увидеть ее, и он не стал бы остерегаться царского духовника, подошел бы и поздоровался с ней. У маленькой часовни толпа запрудила улицу. Арсакидзе воспользовался этим. Он нашел глазами алую шаль, мелькнула в свете плошек расшитая кисея Шорены. Арсакидзе видел, что мцхетские девушки и женщины с любопытством рассматривают дочь кветарского эристава и ее служанок. Константин был в пховской чохе. Его могли заметить, если бы он подошел к девушкам ближе.
Он опасался, что может причинить им вред. Две знатные дамы шли за пленными пховками. Женщина в шали спросила о чем-то другую, в белой накидке. Арсакидзе расслышал ответ:
— Дочь Колонкелидзе, Шорена…
— У нее царственная осанка, — сказала высокая женщина в шали.
— Еще немного, и она станет царицей,-ответила женщина в накидке.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Она ведь наложница царя Георгия, разве ты не знаешь?
По сердцу ударили эти слова Арсакидзе. Он хотел броситься к сплетнице, крикнуть ей в лицо, что она лжет. Но сдержался. Повернул обратно и лицом к лицу столкнулся с шагавшим вслед царским духовником. Молча прошел мимо него и скрылся в темном переулке.
XXIII
Большие толки вызвала в Мцхетском дворце весть о предании суду бывшего главного зодчего. Всего два-три человека знали о действительном положении дела.
Несмотря на это, все требовали наказания Фарсмана. Особенно на этом настаивали сторонники царицы Мариам и католикоса: Фарсмана не любили за его откровенное язычничество, за мусульманскую одежду. Царице он не понравился с самого начала, ко, увлеченная строительством храмов, она не находила, кем можно было бы его заменить. А потому терпела этого «человека с лицом басурмана и религией Вельзевула», как называл Фарсмана царский духовник Амбросий.
Царица Мариям мечтала застроить храмами и монастырями всю Грузию, и не только Грузию, но и Армению и, если, бы могла, всю вселенную.
Когда она вернулась, в Уплисцихе из Абхазии, ей доложили, что царь и католикос нашли нового зодчего, молодого православного лаза. Царица обрадовалась, не зная даже, кто этот зодчий.
Еще в Уплисцихе ей сообщили, что старый Фарсман завел любовные шашни с девочкой Фанаскертели. Она потребовала строгого наказания Фарсмана.
Больше всего огорчило Мариам исчезновение иконы святого Георгия из Мцхетского дворца. Она видела в этом предзнаменование великих бед.
И когда она вернулась в Мцхету, то настояла, чтобы огромное количество убойного скота было угнано в Нокорнский монастырь для принесения жертвы святому Георгию в месте нового пребывания иконы.
Ко дню этого жертвоприношения в монастырь Нокор на прибыло множество пховцев, цанаров и галгайцев. Обедню служил сам католикос, после обедни он произнес проповедь.
Царь преклонил колени и приложился, к изображению разгневанного божества. После него царица на коленях подползла.к иконе и, обливая ее горючими слезами, просила святого Георгия вернуть свою благодать царскому дому.
Тщетно— старался царский духовник возможно подроб нее рассказать царице о преступлении Фарсмана; для этого требовались такие низменные слова, каких духовник не осмеливался при ней произнести.
Царица Мариам, дочь царя Армении Сенакерима, внесла во дворец аскетический дух, чуждый царям Грузии и Абхазии. Мариам наблюдала не только за выполнением религиозных ритуалов во дворце, но и за бытом монастырей и церквей, за нравственностью архиереев, епископов и священнослужителей.
Ее всевидящим оком и всеслышащим ухом был царский духовник Амбросий. Он следил Не только за священнослужителями, но и за самим царем, его вазирами и эриставами.
Георгий упорно молчал о деле Фарсмана — ведь мне ние царя предопределяло приговор. Воздерживался и Звиад-спасалар. Он тоже недолюбливал Фарсмана, но, как во всяком ином деле, спасалар здесь руководствовался прежде всего военными соображениями. Изо дня в день осложнялись взаимоотношения Грузии и Византии. «Заговор Комнина» вызвал страшное гонение на грузин.
Византийский кесарь всегда предоставлял титул вестархов грузинам и армянам. Но за последние годы этим титулом награждались лишь одни армяне.
В Византионе задержали кларджетских азнауров, бе жавших из Грузии еще во времена Давида Куропалата, связав их появление с «делом Комнина», сочиненным византийскими соглядатаями.
Все эти события возбуждали во дворце царя Георгия самые противоречивые толки. Царица и католикос видели в лице кесаря высшее существо христианского мира, которое в качестве «римского императора» и «понтифекс максимус» уступало свое первенство только лишь богу. Звиад понимал, что «заговор Комнина» — меч, направленный против Грузии. Как отвратить его?
В такое время не так-то легко было принять решение ослепить Фарсмана. Правда, новый строитель церквей был найден, но ца-рю и спасалару было известно, что секрет ковки хара-лужных мечей, режущих железо и кость, знал только один Фарсман.
И он не соглашался передать этот секрет никому. Кроме того, Звиад-спасалар ни в Грузии, ни в Перед ней Азии не знал никого, кто бы умел строить укрепления лучше Фарсмана.
Царь Георгий колебался. Три раза по его приказу откладывали дело. Наконец Фарсман должен был предстать перед судом…
Царь повелел вызвать главного судью, настоятельницу женского монастыря Верхаулисдзе и своего духовника. Он приказал им не разглашать дела о девице Фанаскертели до вынесения приговора. За ослушание он грозил жестокой карой.
Через царского духовника он пригласил к себе католикоса. Духовник трижды ходил к Мелхиседеку, но каждый раз заставал его в постели.
Царь считался верховным судьей, но ему было не удобно самому прекратить дело или просить о помиловании Фарсмана, ибо жалоба девушки Фанаскертели находилась у судьи.
Георгий решил было сам посетить католикоса. Но как же быть в том случае, если Мелхиседек не согласится с царем, явившимся к нему? Борьба, которая шла между ними скрыто, тогда могла стать явной. Дело было важное и секретное. Царь вызвал Звиада и поручил ему подробно объяснить Мелхиседеку все дело и поговорить с ним наедине.
Звиад заметил, что царь не в духе, и спросил о причине.
— Не спал эту ночь, — отговорился Георгий. В это время явился скороход из Византиона. Развернули свиток и прочли следующее:
«Монаха Захария, идущего из Тао в Иерусалим на поклонение гробу господню, задержал наместник Антиохии и препроводил его к кесарю Василию. Кесарь приказал бросить Захария в темницу». Захария обвиняли в том, будто именно он передал Комнину красные сапоги, посланные царем Георгием, и от его же имени поздравил этого отступника с титулом кесаря.
Захария пытали долго, требовали, чтобы он подтвердил это обвинение. За это ему обещали свободу и епископский престол в Кесарее.
Захарий держался стойко.
Не добившись признания, его снова бросили в темницу и натравили на него крыс. Когда он устал от допросов и прикинулся немым, у него отрезали язык. «Для чего, мол, тебе нужен язык, если ты немой?» Так издевались они над старцем.
Взбешенный этим известием, Георгий вскочил с места и ударил кулаком об стол.
— Кесарь Василий хочет сожрать единоверную Грузию так же, как он сожрал Армению. Но, пока я жив, не дождется этого, собачий сын! — кричал царь.
Спасалар никогда еще не слыхал такой брани из уст Георгия.
— Как же не видит этого Мелхиседек? Как не понимает опасности царица Мариам? — продолжал негодовать Георгий. Перед тем как войти к царю, Звиад встретил царицу. Представительная женщина, с тонким бледным лицом, она вследствие худобы казалась выше ростом.
На царице было платье из черного китайского шелка, крупные алмазы ее ожерелья радугой переливались на груди. На тонкой длинной шее напряженно выступали жилы, гневно сверкали припухшие глаза.
Звиад почтительно поклонился.
Она сухо ответила на его приветствие и принужденно улыбнулась ему. Видно было, что путешествие по Абхазии утомило царицу, а может быть, неприятные новости, которые ждали дома, взволновали ее. Белила, густо покрывавшие ее, лицо, не могли скрыть тоненьких, как следы птичьих лапок, морщин около больших печальных глаз…
Шурша платьем, она прошла из царской палаты в спальные покои.
По тому, как она прикрыла за собой дверь, Звиад понял, что между супругами произошла крупная ссора. Несколько успокоившийся Георгий долго молчал, упершись взором в ту нишу, где меж двумя подсвечниками висело серебряное распятие…
Вдруг он обернулся к спасалару и сказал ему:
— Я тебе говорю, Звиад: хотя вокруг меня постоянно толпятся советники, при решении важнейших дел я в конце концов остаюсь одиноким. Они много болтают на совете старейшин, а наедине со мной хранят молчание.
Лишь покойный мой вазир Варзабакур молчал на совете, а наедине говорил мне всю правду.
Я присмотрелся: за последнее время и ты, Звиад, стараешься молчать…
Спасалар, как окаменелый, сидел на позолоченном кресле и слушал Георгия, понурив голову. Но когда Георгий замолк, спасалар пристально посмотрел царю в глаза и сказал:
— Ты правильно подметил, государь, что мне легче меч достать из ножен, чем говорить, тем более давать советы… В самом деле, слово порой тяжелее, я бы сказал-сильнее меча…
У меня столько дел, мне редко удается читать книги, но я всегда знал, что книги-самые бесстрашные и мудрые наши советники. И вот не так давно в одной старой книге я прочел следующее: «Тот советник, который сперва предугадывает то, что царю приятно будет слышать, и лишь дотом преподносит ему свои советы, опаснее лютого врага, ибо льстец, считающий свою болтовню исполнением своего долга перед престолом, может натворить больше бед, чем тот, кто хранит молчание».
Я не знаю, что советуют твои вазиры, когда они наедине с тобой, но на совете старейшин они большей частью говорят то, что тебе приятно.
Один Монах тайком сообщил мне слова этого вельзевула Фарсмана. Никогда, сказал он, не следует говорить правду ни царю, ни ребенку, ибо они тешатся тогда, когда лесть и ложь щекочут их самолюбие.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

загрузка...