ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Черный Ворон - 2


«Вересов Д. Полет ворона.»: Издательский дом «Нева»; С-Пб; 2001
ISBN 5-7654-0621-1
Аннотация
«Полет ворона», вторая книга трилогии, — это, главным образом, история трех замужеств. Поскольку платить нужно даже за правильный выбор, а выбор каждой из героинь по-своему ошибочен, то и расплата оказалась серьезной. Пережитое очень изменило наших Татьян. В то, что они обе откровенно и не щадя себя поведали мне о не самых лучших временах своей жизни и не возражали против публикации этих глав, явно свидетельствует в их пользу. Во всяком случае, автор в этом убежден.
Дмитрий ВЕРЕСОВ
ПОЛЕТ ВОРОНА
(Ворон-2)
Но иные все же умирают
Там, внизу, под плеск тяжелых весел...
А другие у руля, высоко,
Знают птиц полет и звездные страны.
Гуго фон Гофмансталь
27 июня 1995
— Теперь направо, пожалуйста. И через Кировский мост, — сказал мужчина водителю. — Или он теперь снова Троицкий?
— Троицкий, — подтвердил немногословный шофер а повернул направо.
— Куда мы? — спросила женщина. — Нас же ждут...
— Подождут. А я хочу еще раз к своим заглянуть, напоследок. Это быстро.
Женщина кивнула и прикрыла своей ладонью сжавшуюся в кулак руку мужчины. Рука медленно разжалась...
Глава первая
ЦВЕТ ПАПОРОТНИКА
27 июня 1995
Люсьен Шоколадов ловко подцепил лопаткой блинчик и перевернул его на другую, еще неподогретую сторону. Ту же операцию он повторил со вторым и третьим блинами. В образовавшуюся после этого паузу он снял с полки свой блестящий медный кофейник и наполнил водой из-под крана. Светлана Денисовна, бдительно следившая за каждым его движением, тут же подскочила к раковине и протерла кран, которого касались пальцы Люсьена, заранее заготовленным раствором хлорки. В ответ Люсьен как бы невзначай колыхнул полой короткого халатика и приоткрыл бледную, тощую ягодицу. Соседка сказала: "Тьфу! — и отвернулась.
Быдло. Что за планида, в самом деле, — обреченность на существование в окружении быдла? Ну ничего — теперь надо забыть спустить за собой воду в туалете. Пусть обоняют! Вылезла Катька и что-то зашептала Светлане Денисовне. Люсьен попытался шумно испортить воздух, но что-то не получилось. Он опустил глаза, пробормотал привычно: Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный... перекинул блинчики со сковородки на тарелку и, покачивая бедрами, направился в свою обитель.
Дверь из темного, обшарпанного коридора вела словно в другой мир. На фоне рельефных, под холстинку, розовых обоев особенно эффектно смотрелась мебель, которую Люсьен подбирал по принципу контрастности — белый диван и такие же кресла в стиле модерн соседствовали с резной, старинной работы кабинетной тройкой из шкафа, стеллажа и письменного столика с бюро, в красном углу стоял потемневший от времени киот, любовно отреставрированный Люсьеном, а у противоположной стены под бархатным балдахином громоздилась кровать на четырех столбах, почти достигавших потолка. Верх шкафа, застекленная часть стеллажных полок, крышка высокого трюмо сбоку от кровати и верх пианино были уставлены разными милыми сердцу безделушками — фарфоровыми пейзанами, пейзанками и зверьками, вазочками с мелкой икебаной, слониками и прочим в том же духе. Почти все свободное пространство стен занимали картинки преимущественно эротического содержания, иконы и разного рода меморабилия: фотографии в рамках, плакаты и афиши под стеклом, вымпелочки и расписные тарелочки.
Люсьен поставил блинчики на журнальный столик, достал из стеллажа льняные салфетки, две тарелки с золотой каймой, витые ложки и вилки и две кофейные чашечки костяного фарфора. Потом он вышел в коридор и через минуту вернулся с кофейником, который опустил на тот же столик, на деревянную подставку.
— Ку-ку! — сказал он, закончив все приготовления. Не получив ответа, он подошел к кровати и чуть отогнул занавеску. — Подъем, сладкий мой. Репетицию проспишь.
— А ну ее в жопу! — раздался из-за занавески юношеский басок.
— Фи! Коль выражанс! — Люсьен поморщился. — Смотри, Гусиков не одобрит...
Занавеска отлетела в сторону, и взору Люсьена предстал стриженый молодой человек атлетического сложения.
— Одолжи тогда мне халатик, пойду хоть морду сполосну.
Люсьен с готовностью скинул с себя халат и набросил его на широкие плечи молодого человека, задержав там руки несколько дольше положенного.
— Люська, кончай обжиматься, — проворчал молодой человек. — Я еще зубы не чистил. И вообще, не люблю нежностей натощак.
Он хлопнул дверью. Люсьен сладко потянулся и налил себе кофейку. Славное знакомство, славное... Мальчика он заприметил давно — тот выступал в Орфее" с mруппой атлетического балета, — но снял только вчера. Пришлось после номера угостить коньячком... ну, и так далее... Хороший мальчик, «белый» или, как нынче стали выражаться, «свингующий» — то есть может и с девочками, и так. Люсьен и сам в молодости был такой, а теперь вот... Впрочем, «Орфей» — заведение демократическое, туда не зазорно заглянуть и «белым», и чисто «голубым», и «фиолетовым» — это которые ходят в бабском прикиде, называют себя Катями и Машами и все поголовно копят деньги на транссекс. Бывают, конечно, и «черные» — это просто бандиты, которые косят под своих для каких-то уголовных делишек. Ну и, конечно, плебеи из новых русских заруливают со своими телками — кто по дури, но больше для остроты ощущений.
Сам Люсьен трудился в «Золотом Орфее» с первого дня, можно сказать, стоял у истоков. В клубе он конферировал, бренчал на рояле, хриплым тенорком пел всякие полублатные песенки, милые сердцу подвыпившего русского человека, будь то быдло или свой брат масон. Там был его истинный дом, и там же завязывались любови, иногда переходящие в дружбу.
— Зачем, зачем на белом свете есть однополая любовь? — пропел он, обнимая возвратившегося нового друга, благоухающего соседкиным одеколоном...
(1977)

I
...Острые когти впились ему в спину. Он вскрикнул от боли и неожиданности и в то же мгновение ощутил, что его вскрик — лишь слабое эхо другого, пронзительного, страшного.
— Т-таня? — прохрипел он. — Таня, что...
Волшебные золотые глаза закрыты, как запечатаны. Прекрасное лицо налилось алебастровой бледностью. Алые губы разомкнуты в страдальческой улыбке. Дыхание? Слышно, но еле-еле.
Он поспешно скатился на пол, поднялся, откинул с нее одеяло. Нижняя часть белоснежной простыни залита густой, почти черной кровью. И край одеяла. И ее живот, бедра... И капелька упала на ковер.
Павел посмотрел вниз, на свои ноги. Тоже кровь.
— Танечка, милая, ну что же ты... Ну? Она не шелохнулась. Павел, ничего не соображая, рванулся в ванную, намочил под краном белое махровое полотенце и принялся нежными, как бы увещевательными движениями стирать с нее эту страшную кровь, приговаривая:
— Танечка, Танечка. Ну очнись, а? Она лежала на окровавленной простыне, застыв в своей нестерпимой красоте, чуждая всему, чуждая его усилиям...
— Тьфу! — сказал Павел сам себе и вновь побежал в ванную. Обморок. Нужен нашатырь! Где нашатырь? Где?!
В аптечном шкафчике второй ванной он отыскал ампулу, на которой было написано: «Раствор аммиака. 5%». Нашатырь, аммиак — вроде бы одно и то же?
Он отломил горлышко ампулы, Порезав при этом палец вылил содержимое на кусок ваты и побежал назад, дурея от специфического запаха.
— Вот, — сказал он, положив вату ей на кос. — Вот и все, сейчас.
Она дернулась и резко подняла голову, больно ударив его по носу.
— Вот и все, — повторил он и автоматически схватился за нос рукой, в которой была вата с аммиаком. Вдохнув, он затряс головой и отшвырнул вату в сторону.
Таня смотрела на него с улыбкой. Взглянув на нее, он тоже ошалело улыбнулся и кинулся к ней.
— Как ты?
— Уже почти нормально, — сказала Таня, нежно, но решительно отстраняя его. — А ты?
— Да что я? С тобой-то что было?
— Со мной? Знаешь, с барышнями это случается, особенно когда кавалеры на них кидаются, как тигр на антилопу. Правда, с каждой такое может быть только один раз...
Павел недоуменно посмотрел на нее. И, тут же все поняв, положил голову ей на грудь.
— Прости, прости меня... — лепетал он. — Прости, это я, я виноват...
— Ну нет, медвежонок мой, — сказала Таня, гладя его волосы. — Разве твоя вина, что в нашем отечестве не выпускают учебных пособий по дефлорации?
— Но я... Понимаешь, я и вообразить не мог, что ты...
— Ну, извини за обманчивое впечатление... А я, как выяснилось, берегла себя, берегла. И сберегла вот...
— Танечка! — Павел кинулся осыпать поцелуями ее щеки, глаза, лоб, губы, не замечая, что плачет.
— Это потом, — сказала Таня, отвернув от него лицо. — Буду тебе очень благодарна, если поможешь мне добраться до ванной. Пока я там приведу себя в порядок, не худо было бы сменить бельишко... Вот так. Теперь возьмись другой рукой вот здесь и разгибайся, только не очень быстро, я не успеваю... И не смотри на меня — я сейчас некрасивая.
— Красивая, — возразил Павел, поддерживая ее свободной рукой за талию.
— Не спорь. И дверь за собой закрой. Дальше я сама справлюсь.
Под шум воды Павел принялся лихорадочно наводить порядок. Смахнул на пол окровавленную простыню, потом подумал, поднял и стер ею остатки Таниной крови с себя. Снял запачканный пододеяльник. Сдернул ворсистую подстилку, на которую тоже попала кровь. Пятно было и на белой атласной поверхности матраса. Павел помчался вниз, откопал в материном чулане флакон с каким-то импортным универсальным пятновыводителем и чуть ли не половину флакона вылил на пятно. Не дожидаясь результата, он достал из шкафа свежее белье и перестелил постель.
В ванной стих шум воды и послышался голос Тани:
— Ну, ты все?
— Да.
— Тогда выйди, пожалуйста.
— Зачем?
— Павлуша, ты хоть и гений наук, а глупый, как милиционер. У меня же походочка будет, как у старой бабы с геморроем. Мне неприятно так выхаживать перед тобой.
Павел вздохнул, накинул халат и пошел к двери.
— Заодно дойди до холодильничка и принеси сюда шампанского, — распорядилась Таня.
— А это еще зачем?
— Отметим кульминацию бракосочетания. Какая-никакая, а состоялась. Могло быть и хуже.
Смысла последней фразы Павел не понял, но переспрашивать не стал, а поплелся вниз за шампанским.
Когда же он поднялся с бутылкой и стаканами, Таня уже крепко спала. Он постоял, прислушиваясь к ее тихому, ровному дыханию, на цыпочках подошел к кровати, поставил шампанское на столик, выключил торшер и осторожно лег на свободную половину. Он лежал, закрыв глаза, никакие мысли в голову не шли, но заснуть никак не мог — так не спится на новом месте. А если подумать, оно и есть новое. Место мужа.
Он тихо встал, впотьмах надел халат и спустился вниз, в отцовский кабинет. Достал с полки «Мастера и Маргариту», уселся в кресло, закурил и наугад раскрыл любимую книгу.
Есть такой шуточный обычай (а для особо впечатлительных и не шуточный) — гадать по любимой книге. Задают вопрос типа: «А что будет...», не глядя раскрывают книгу на какой попало странице, тыкают пальцем в любую строчку — вот вам и ответ оракула. Неизвестно почему Павлу в эту минуту пришла в голову мысль таким вот образом «погадать» — понятно, на что.
— Нуте-с, — развалившись в кресле, вымолвил Павел, — что скажете, Михаил Афанасьевич? И, отвернувшись, отметил пальцем строчку. "Тут кот выпил водки, и Степина рука поползла по притолоке вниз.
— И свита эта требует места, — продолжил Воланд, — так что кое-кто из нас здесь лишний в квартире. И мне кажется, что этот лишний — именно вы!"
М-да! И как такое прикажете понимать? Должно быть, господин Булгаков не понял вопроса.
— Михаил Афанасьевич, я ведь спрашиваю о нас. О Тане и о себе. Как у нас сложится жизнь? — несколько более серьезно, чем того требовала ситуация, произнес Павел. — Ответьте же.
"Варенуха понял, что это-то и есть самое страшное из того, что приключилось с ним, и, застонав, отпрянул к стене. А девица подошла вплотную к администратору и положила ладони рук ему на плечи. Волосы Варенухи поднялись дыбом, потому что даже сквозь холодную, пропитанную водой ткань толстовки он почувствовал, что ладони эти еще холоднее, что они холодны ледяным холодом.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

загрузка...