ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

...
Таить свои впечатления Василий Павлович был не вправе, устрашать летчиков, нагнетать обреченность - не мог. "А "козлит-то" шульц, как наш курсант Хахалкин!" - вспомнил он. Промашка ганноверца, грубоватый подскок, "козел", с которым он приземлился, опростил "мессера", сделал его как бы доступней... Естественно. Теперь - свести трофей и ЯКа. Поставить в учебно-тренировочном бою друг против друга. Показать "мессера" голышом, то есть вне строя, без поддержки могучего радио.
- А "противником" - Аликина-второго, - поддержал Потокина комиссар истребительного полка.
Василий Павлович смерил советчика красноречивым взглядом... сдержался. Тактически Петр Аликин грамотен. Звезд с неба, правда, не хватает, но в данном случае это и неплохо. В том смысле, что любой летчик поставит себя на его место. Пять суток от командира дивизии ни для кого не секрет. Да еще этот слушок, будто он не сбил немца, будто у немца отказал мотор и победа досталась Аликину случайно...
Показательный поединок может завязаться. К сожалению, не исключена и такая реакция летчиков: командир дивизии своим выбором амнистирует разгильдяя.
Потокин колебался.
Еще одна проблема: чей самолет взять? Чью машину?
- Самый летучий ЯК в полку - аликинский, - опять-таки подал уверенный совет комиссар полка.
Его поддержали...
Потокин махнул рукой - будь по-вашему, Аликин.
Местом, в границах которого должно происходить состязание, избрали аэродром истребителей, - пусть все видят. Камешек, брошенный лейтенантом Комлевым в его огород, Потокин не забыл и распорядился, чтобы к назначенному часу подъехали свободные от задания летчики бомбардировочного полка.
Комлев оказался среди них.
Странно, непривычно для глаза выглядело мирное соседство на стоянке голубовато-зеленого ЯКа и темного, словно бы тронутого болотной ряской, с акульим зобом "мессера", дважды подрезавшего Комлеву крылья. Обычные, сто крат повторенные приготовления к вылету Потокина, окруженного свитой помощников, и Аликина с механиком вызывали повышенный интерес. "Приготовление одиночек", - дал себе отчет в происходящем Комлев с удивлением, как если бы все это он видел впервые. "В бой истребитель уходит один, жизнь и смерть свою решает - один. Никого рядом..." На четвертом месяце войны Комлев лучше, чем когда-либо прежде, осознавал собственные возможности - сказывалось пережитое в боях и на "девятке": только сейчас он понял, почему однажды в разговоре с Урпаловым - это было еще в Крыму - так решительно высказался против ИЛа: дело тут не в ИЛе, а в том, что штурмовик ИЛ-2 - одноместный самолет. Одноместный, с хвоста не защищенный... гуляет, правда, крылатая молва, свидетель духа, будто Иван и здесь смекнул, нашелся, пристроил за спиной, в грузовом отсеке, какой-то шест, какую-то дубину, она издалека торчит, покачивается, как огнестрельный ствол, отпугивая "мессеров"... В Комлеве все восставало против одиночества. Он страдал от него на земле, страшился его в воздухе и впервые испытывал признательность военкому, чьей милостью стал командиром экипажа бомбардировщика, где есть рядом и штурман, и стрелок-радист...
Первым, сноровисто, ни на что не отвлекаясь, вырулил Петр Аликин, он же первым пошел на взлет.
Потокин не так был устремлен на вылет, его отвлекали командирские заботы. Прежде чем закрыться в кабине "фонарем", он привстал, вопросительно поднял руку, проверяя, готовы ли экипажи, выделенные на земле для прикрытия "боя".
Экипажи свою готовность подтвердили.
Летчики редко наблюдают воздушные бои со стороны, но если уж такой случай представится - не оторвать и лучших болельщиков не найти.
Симпатии зрителей были, естественно, на стороне слабейшего.
ЯК на какие-то секунды исчез за солнцем - его тотчас поддержали:
- Сейчас Петя запутает "худого"...
Петр поначалу осторожничал, потом в его боязливо-дерзких заходах вспыхнул азарт, верх взяла напористость, пожалуй, прямолинейная, бесшабашная, но и неукротимая. Чем дольше держался лейтенант, ускользая от "мессера", тем заметней воодушевлялись сторонники Петра, и комментарий к "бою" расширялся:
- Теперь пойти на "сто девятом" к немцам в тыл, на свободную охоту!..
- Срубят!..
Опытность командира дивизии как воздушного бойца, его превосходство над Аликиным принимались за должное, но призыв к выучке, к находчивости получал в действиях Потокина по ходу "боя" такую наглядность, что трудно было оставаться безучастным.
- Вираж - королевский. Всем виражам вираж.
- Раз - и в хвосте! Плевое дело, правда?
- Медведь, Аликин, медведь!..
- Идея!.. Потокин затешется в строй "юнкерсов"! Они подумают, что свой, подпустят, он и пойдет их валить. Уж он на них отоспится!
Трудно сказать, как обошлись бы немецкие бомбардировщики с Потокиным, подпустили бы они его или нет, но что летчики истребительного полка за жаркой учебно-показательной схваткой проглядели появление заместителя командующего - было фактом.
Подъехав сзади и не выдавая себя, генерал Хрюкин наблюдал за "боем".
- Дает дрозда товарищ подполковник! - слышал он справа.
- С нашим атаманом не приходится тужить... - раздавалось слева.
- Нет, не приходится!..
- Послать "мессера" с Потокиным на свободную охоту, а в прикрытие дать звено Аликина! Чтобы Аликин его и прикрыл!
- Будет работать на разведку! - положил Хрюкин конец спорам относительно использования трофея.
Дежурный, проморгавший генерала, растерянно тянулся перед ним.
Хрюкин дежурного не замечал.
Мастерство, с таким блеском проявленное командиром дивизии по ходу эксперимента, его личный триумф как летчика вызывали у Хрюкина тайную зависть. Генерал это чувствовал, не мог себя пересилить и раздражался.
Выслушав рапорт, Хрюкин поставил перед Потокиным задачу: используя трофейный самолет, вскрыть аэродромную сеть противника.
- Рейд под кодовым названием "троянский конь", - шутливо отозвался Василий Павлович, испытывая прилив уверенности и свободы оттого, что трофей - не полностью, но ощутимо, как того им и хотелось, - морально обезврежен. Потокин чувствовал это по себе, по тому, как воспринят поединок летчиками на земле. - Немцы нас учат воевать, ну а мы их отучим.
Какой он конь! - тут же возразил командиру дивизии Хрюкин, - "Мессер" в одиночку если на то пошло, стригунок... Не надо чересчур захваливать врага, вражескую технику. Не надо. Лучше обдумайте маршрут разведки. Чтобы не переживать сюрпризов наподобие последнего. - Генерал готов был взяться за виновников боевого провала "девятки".
Разгоряченный Аликин заявил категорично, как он умел:
- Сшибать их можно, товарищ генерал, это как пить дать!
- Здравое суждение, - сказал Хрюкин.
И отбыл, не изъявив желания обсуждать вопрос о служебном положении подполковника Потокина, - к вящему удовольствию самого Василия Павловича.
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МУЖЕСТВО *
Осенью сорок первого года, когда на душе Виктора Тертышного было безрадостно и постыло, жизнь неожиданно ему улыбнулась. Во-первых, он наконец-то получил командирское звание воентехника. Во-вторых, ему удалось добиться откомандирования из тыла, из летной школы, где он служил техником по вооружению, на фронт.
На тормозных кондукторских площадках, в толчее продпунктов, между амбразурами воинских касс воентехник Виктор Тертышный, - в темной куртке с "молнией" наискосок, в длинноухом шлеме на меху, - сходил за летчика. "Эй, летчик, давай сюда, без тебя пропадаем!" - обращались к нему. Это ему льстило. Во время финской кампании Тертышпый летал стрелком-радистом на СБ. Тепло, жарко одетый, припускал он через сугробы к самолету, загребая снег развернутыми носками собачьих унтов; триста-четыреста метров тяжелого бега по сигналу ракеты сменялись долгим, медленным остыванием в дюралевом, без обогрева, хвостовом отсеке бомбардировщика, откуда, в остальном доверившись летчику, он наблюдал за воздухом. Под конец вылета, ничем другим не занятый, стрелок-радист в промороженном фюзеляже взмокал, как в парилке, вываливался оттуда без задних ног, распластывался на снегу - животом вверх, устало раскинув руки. На шестом вылете под Выборгом их зацепила зенитка. Раненый командир тянул горящий самолет, боролся с огнем и сел дома, на льду, получил Героя. Виктора Тертышного отметили медалью "За отвагу". Слушая речи и музыку, наблюдая фотографов и женщин в окружном ДКА на вечере по случаю награждения, он посетовал на судьбу: авиация, не скупая на почести, могла быть к нему щедрее. Побывал в летном училище... летчиком не стал. Пошел по технической части, по авиавооружению; потребность предстать перед другими летчиком в нем, однако, не угасала. Вдруг, например, выряжался в парашют. Защелкивал все замки и, расхаживая по крылу, под которым трудились девушки-тихони первых месяцев службы, отдавал громкие указания насчет регулировки тросов.
Сейчас по дороге к фронту подбитая цигейкой куртка и длинноухий шлем служили ему добрую службу. Поезда от станции Пологи на запад уже не шли. Он собрал горстку бойцов - попутчиков, вырвал у коменданта из глотки паровоз ("Ну, летчик, протаранил, шут с тобой - гони!") и на тендере, под дождем и снегом, гордый собственной изворотливостью и удачей, помчал разыскивать предписанный ему полк. Мелькали переезды, указатели: на Фодоровку, на Большой Токмак, на Конские Раздоры. Он вспомнил отца, его рассказы о скитаниях и погонях за махновцами где-то в этих местах, на юге. Однажды отец описал свой въезд в освобожденное от махновцев село Веселое, вернее, как он был при этом одет: одна нога обута в ботинок, другая - в лапоть, подпоясан бечевой, на голове котелок с красным бантом... "Так ты шляпу все-таки носил?!" - "Носил", - смеялся отец.
Часа через три паровоз устало попыхивал в тупике.
Распустив свою команду, Тертышный тут же наткнулся на пяток "ил-вторых", лепившихся к огородам в мазанкам:
это был его полк. "Все? Вся наличность?" - спросил он о самолетах старшину, определявшего его на постой. "Вся, вся", - ответил быстрый на ногу старшина Конон-Рыжий, раздражаясь вопросом и удерживаясь от желания высказаться на этот счет, как ему хотелось: полк, неся потери, короткими прыжками смещался на восток. Тертышный прикусил язык.
Дело было под праздники, под седьмое ноября сорок первого года.
В хатке, ему указанной, готовилось или уже шло застолье, он не сразу разобрал; хотя и витал по жилью горьковатый дымок из плохо тянущей трубы, но было сухо, тепло, под ногами путались, повизгивая, щенки хозяйской собаки, а главное: на месте тамады, бочком, вполоборота к выходу восседал лейтенант Миша Клюев, бывший инструктор летной школы, только что оставленной воентехником. Кого-кого, а Клюева он знал. Питомцам школы запрещалось пользоваться личными, из дома взятыми вещами, и старшина при первом же осмотре обнаружил в тумбочке курсанта Клюева чистенькую, заботливо проглаженную майку. "Чья?" - спросил старшина. "Мамина", - ответил Клюев. Трикотажная маечка еще хранила запах бельевого комода, его среднего ящика, отданного Мише по старшинству, она была как бы маминым напутствием на службу, на полеты. "Два наряда вне очереди". В следующий обход майка была найдена под матрацем. "Чья?" - "Мамина". Потом старшина вынюхал ее в матраце. Голубенький трикотаж действовал на блюстителя казарменного порядка как красный цвет на быка, кроме внеочередных нарядов Клюев схлопотал еща трое суток "губы", но "мамина майка", сбереженная в курсантском тайнике, осталась при нем...
Тертышного свел с Мишей случай: курсант, уволенный в город до двенадцати, явился в часть под утро. Воентехник, Тертышный, дежуривший по лагерю, накрыл его возле дыры в колючей проволоке за уборной. "Фамилия?" "Курсант Клюев!" Он не врал, не запирался; возбужденный, он нетерпеливо и пристыженно посвящал дежурного, старшего по возрасту я званию, в конфуз, приключившийся с ним и его знакомой, девчонкой-школьницей: две рюмки водки подсекли девицу, свалили с ног. "Ну?" - насторожился Тертышный. "Ну и тащил ее на руках до Заимки, аж вон куда", - ответил Клюев. "Была возможность?" не удержался, вставил Тертышный.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

загрузка...