ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

..
- Под Мысхако одним залпом накрыло командира полка и ведомого, - взял тут слово ББ, отставляя в сторону подчищенную хлебной коркой тарелку; похоже, он имел обыкновение так вклиниваться в общий разговор. Гомон за столом уменьшился. - Причем в первом боевом вылете накрыло, они только из ЗАПа пришли. Ведомый-то еще стручок, а командир - летака, строевик, любил все по букве, его у нас в училище курсанты Мухобоем звали...
- Жлоб! - с резвостью захмелевшего от трех глотков вылез в тишине бровастый младший лейтенант, держа на коленях фуражку и напряженно косясь в сторону капитана. Новичка придержали, ткнув слегка в нетронутую им тарелку, он не унимался...
- Духом был тверд, - строго возразил ему Глинка, с печалью глядя поверх голов. - Погиб, не повезло, - войны не знал. А ведомый выбрался, его снова на задание. Тем же курсом, на Мысхако, где сгорел командир... Да... Неприятный осадок, конечно, действует, но что можно сказать? Неустойчив оказался парень. Поддался мандражу, ну и в штрафбат... Младшой! - через весь стол обратился ББ к Силаеву. - Оставайся-ка ты у меня.
- Я? - переспросил Борис.
- Сделаю из тебя истребителя. Вывезу, натаскаю. Будем фрицев на пару рубать. Стол притих.
- Он, товарищ командир, того... долго думать будет, - воспользовался паузой младший лейтенант из новичков, строго сводя крутые брови и упреждая попытку цыкать на него.
- Истребитель - это истребитель, - продолжал Глинка, обращаясь к Силаеву. - Один в кабине, сам себе хозяин и отвечаешь только за себя. В бою выложился, с умом да расчетом, - все, на коне, собирай урожай... Ни от кого не зависишь, что и дорого.
Конон-Рыжий, все время почтительно молчавший, при этих словах капитана несколько напрягся. Не меняя позы, переставил под табуретом ноги. Раздвинул их пошире, прижал голенища сапог к ножкам. Борис это отметил. Засомневался, подумал он, не бросит ли его командир. Не оставит ли его командир снова, как двадцать седьмого числа...
- Вы лучше меня возьмите ведомым, - захмелевший истребитель-новичок в своем намерении заручиться поддержкой Глинки был настойчив.
- Его возьмите, - улыбнулся Силаев, любивший великодушный жест на людях.
Глинке это не понравилось. Он насупился, заморгал глазами.
- Твои в полку прочтут в газетке: "Отличился в бою истребитель Силаев..." - спохватятся: как? Ведь он же наш, штурмовик? Туда-сюда, по начальству... поздно. Героев не судят.
- Я вчера сообщил своим, что сижу на "пятачке", жду "кукурузника", - в краске смущения объяснял Силаев, далекий от мысли, что сватовство, затеянное Глинкой в присутствии молодых истребителей, могло иметь и воспитательную цель, показать, как поощряется на "пятачке" находчивость, - Товарищ капитан, - благодарно добавил Силаев, - за Индию! - и поднял кружку.
- Ну, смотри, - вроде как отступился от него капитан. - Братцы, за Индию!
Конон-Рыжий подсел к Силаеву, тиснул его, зашептал в ухо жарко и непонятно:
- Ну, командир, не переманил тебя Глинка, дальше вместе летать - скажу, камень с души, нехай его так... ведь сиганул я от "фоккера"!
- Выпрыгнул? - опешил Силаев, - Бросил? Не дождавшись моей команды?
- Выкурил он меня, товарищ командир. Ошпарил, как сверчка... Тот, первый... Он нас зацепил, мелкие осколки от бронеплиты плечо ожгли, я подумал, взрыв, пожар... Пока не завертелись, пока живой - с горизонтального полета, за борт...
- Без моей команды?
- Ну, как сверчка, - развел руками Степан. - Я Мишу Клюева вспомнил. Миша Клюев летчик - не чета тебе, у него когда сто вылетов было...
- Лейтенанта Клюева?
- Лейтенанта. Михаила Ивановича.
- Моего инструктора?! Я его на фронт провожал!..
- А я под Пологами схоронил...
...Так узнал Борис Силаев о гибели человека, которому был обязан тем, что остался в авиации, и негодование, поднявшееся в нем против Конона, смягчилось.
"Что значит - посадить на колеса подбитую машину, - думал Силаев, приписывая порыв откровенности Конон-Рыжего своему летному умению, своей посадке на изрытом поле. "Мерещится!.." - вспомнил он Комлева. - Ничего не мерещится, я сразу почувствовал: темнит Конон-Рыжий, темнит. Я в себе сомневался, а капитан Комлев думал... Честно, и сейчас не знаю, успел просигналить или нет..." - Он не мог признаться себе, что, приказав вчера в воздухе Степану: "Сидеть!" и сажая безмоторную "семнадцатую" на колеса, лишь слепо доверился случаю.
Между тем неуемный новичок, да и товарищи его оценили иронию впервые услышанного тоста "За Индию", скрытый в нем призыв отвлечься от тягот боевого дня и, таким образом, начать свое посвящение во фронтовое братство.
- За Индию! - подхватили молодые, призывая гостей, летчика и воздушного стрелка не принимать всерьез их злоязычного товарища, сумевшего, - так это было понято, - подпортить аппетит обоим, отвлечь их от дружного застолья...
В полк, на самолетную стоянку эскадрильи, они явились в этот раз вдвоем: впереди летчик, командир экипажа, младший лейтенант Борис Силаев в своем застиранном комбинезоне, за ним - воздушный стрелок старшина Конон-Рыжий, притихший и молчаливый.
- Силаев, как всегда, явился кстати, - встретил его Комлев. - Подгадал! - прикрыл он улыбкой холодный взгляд, без больших усилий оберегаемую внутреннюю твердость, которая требовалась от него и вошла в привычку, благотворную в такие моменты, как сейчас, когда на фронте наконец-то обозначился успех, полоса прорыва требует штурмовиков, а боевой расчет эскадрильи зияет брешами, и неизвестно, чем, как их затыкать. - Подгадал, лучше не придумаешь, - повторил капитан, впервые, кажется, замечая, как осунулся новичок, трижды сбитый за месяц миусских боев. Щеки запали, ключицы выступили остро. Комбинезон сбегался на плоской груди Силаева в привычные, не расходящиеся складки, он был на нем как сбруя, ладно пригнанная, подчеркивая готовность летчика в любой момент впрягаться, стартовать куда угодно... в любой момент, куда угодно, - если выдержит, осилит, потянет дальше груз, без расчета взваленный немилостивой судьбой на одни плечи.
Эту опасность, этот предел Комлев почувствовал ясно.
- Выспаться, а потом танцевать, - сказал Комлев. - По вечерам в конюшне танцы под гармонь...
"Я его на завтра не назначу, - подумал капитан, - так тот же командир полка пошлет!"
Комлев мысленно поставил себя на место только что назначенного командира полка, бритоголового майора Крупенина, отстраненного от должности под Сталинградом генералом Хрюкиным и сумевшего безупречной боевой работой во время волжского сражения в качестве рядового летчика добиться восстановления в правах и вновь получить полк, правда, не бомбардировочный, а штурмовой. Стоило Комлеву на минуту представить, как поступит Крупенин с новичком Силаевым, как вынужден будет он поступить, - и сомнений не оставалось: упечет, не задумываясь. Как пить дать. Ибо все резервы - в прорыв...
- Инженер, "спарка" на ходу? - спросил Комлев. - Силаев, решение такое: сейчас ужинать и спать. Бух - и никаких миражей. Понятно? Отдаться сну. Утречком сходим в "зону".
Как все волжане, Комлев с детства любил зорьку, сладкую пору рыбацких страданий. Но война развила в нем недоверие раннему предрассветному часу, когда солнце еще не взошло, над землей держится сумрак, очертания предметов размыты... мягкие, длинные, переливчатые тени под крылом самолета, неуловимо и быстро меняясь, не просматриваются, в них - неизвестность.
Поднявшись с рассветом в небо, Комлев вначале долго оглядывался, перекладывая с крыла на крыло учебно-тренировочную "спарку", самолет с двойным управлением. "Опасность держится в тени, - говорил Комлев. - Хочешь жить - учись распознавать опасность". Силаев, сидя впереди и придерживаясь за управление, примечал краски земли и неба, осваивался с ними, - ему предстояло начинать все сызнова, и он чувствовал серьезность минут, предварявших "пр-ротивозенитный маневр-р Дмитр-рия Комлева!" - как прокомментировал по внутренней связи капитан свою манеру вхождения в зону зенитки, сближения с огнем. Ничего подобного Силаев не видывал. Комлев не подкрадывался и не ломил напролом, это больше походило на пляску, исполняемую вдохновенно и назидательно, напористую, осмотрительную и безоглядную пляску человека и машины в соседстве со смертью; не "Пляска смерти", а пляска бок о бок со смертью. Бориса вдавливало в сиденье и швыряло, как на штормовой волне, переваливая с борта на борт под рев мотора, который то возрастал, то падал, переходя от трубного форсажа к голубиному воркованию. В каждый момент неземного канкана исполнитель обнаруживал такую изощренность и неистощимость, не предусмотренную никакими инструкциями, такое строгое следование первому завету боя "ни мгновения по прямой", что все это вместе представилось Борису чем-то недосягаемым.
- Пр-ротивозенитный маневр-р Дмитр-рия Комлева!.. - повторил капитан, С косой надо бодаться, Силаев, бодаться надо, не то схрумкает, глазом не моргнешь!..
Неукротимое "бодаться", вся импровизация поединка с нацеленными на самолет стволами зенитки явилась для Бориса откровением: как преображает, как должно преображать человека дыхание грозной опасности! Комлев в "спарке" не был таким, каким он его знал, не был похож на себя, наружу выступила какая-то вулканическая мощь, недоступная и влекущая...
На земле командир сказал:
- Спать! Отсыпаться до обеда, никому на глаза не попадаться. - Лучшим средством лечебной профилактики он считал на фронте сон, за исключением случаев, когда требовались дефицитные медикаменты...
Прорыв наших войск, взломавших миусскую оборону, с каждым днем расширялся, дышать становилось легче, - капитан поставил Силаева на вылет, и снова подхватила, понесла Бориса фронтовая таборная жизнь.
- По выполнении задания производим посадку возле отбитого у врага хутора, - определял очередную задачу командир эскадрильи, указывая на карте новую точку, новый аэродром, где каждый, кто возвратится после штурмовки, должен проявить умение быстро, с одного захода, сесть....
Вот он, хутор...
ИЛ прокатывается по свободной от мин полосе, не страдая на рытвинах и ухабах. Мотор смолкает журчаще успокоенно, и так же, не спеша, устало и умиротворенно поднимается, встает в кабине на ноги Борис, чтобы, грудью возлежа на лобовом козырьке, медленно остывая, отходя от разбитой водокачки, от скрещения трасс за нею, от низкой крутой "змейки" и от захода на эту полосу близ хутора, приглядеться, куда же вынес его очередной зигзаг наступления, какова она, очищенная от оккупантов местность.
Размытые дождями, осыпающиеся под ветром глинистые гнезда и окопы. Уже и не понять, кому они служили. Немцам и нашим, наверно. Два года бороновали степь туда-обратно взрывчаткой и сталью, а выбрать полосу, чтобы посадить полк "ил-вторых", нетрудно. За сумеречной балкой, на суху - мазанки, сараи, колодезный журавль.
Пехота прошла вперед не задерживаясь. Борис Силаев вступает в хуторок в своем видавшем виды комбинезоне. Верх его расстегнут, планшет - через плечо до пят, очкастый шлемофон приторочен к поясному ремню, разумеется, в фуражке, ее яркие цвета и блестки - для торжества. Конон-Рыжий прослышал, будто неподалеку от хутора встречать наших вышел отряд мальчишек в красных галстуках, с пионерским знаменем и трофейными автоматами - два года отряд пребывал в подполье, вредил оккупантам и не попадался... На отшибе хутор, в стороне. Нет здесь дощатых подставок, тумб, как на перекрестке в городе Шахты или в Таганроге, где регулировщицы царят, властвуют жестом, будто на сцене... Тихо в хуторе. "Цоб-цобе!" - хлещет возница по ребрам меланхоличного одра. В конце проулка, возле афиши на газетном листке, обещающем отпуск керосина, - скопление пестрых лоскутов и говор.
- В Севастополе нас встретят, вот где, - говорит Конон-Рыжий коротко, не печаля по возможности светлого часа. Но последние дни Херсонеса, отход с крымской земли июньской ночью проживут в старшине до гроба: как, грузнея от усталости, ткнулся он носом в прибрежную гальку, пополз к воде на коленях и увидел во тьме катерок, малым ходом огибавший Херсонесский мыс, спасавший от немецких минометов и орудий тех, кто жался к отвесному берегу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

загрузка...