ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Он кружил с убитым на борту, пропуская всех, чтобы не занять, не загромоздить посадочную, не представляя, как ее вспахали немецкие "восемьдесят седьмые", налетавшие в их отсутствие, - а потом притер-таки свою "двадцатку", и колесо, с таким трудом дожатое, угодило в воронку, "двадцатка" чудом не скапотировала, не вспыхнула, Конон-Рыжий от удара потерял сознание, техник выдернул его из-под повторно начавшейся бомбежки, уволок в щель, а его, Комлева, снова послали на задание. И они мстили, как могли, делали, что удавалось, и так до переправы через реку Ятрань, а под Ятранью, передавая своему технарю, чтобы сберег, комсомольский билет, командировочное и проездную плацкарту, в которых так и не отчитался, выгребая из карманов мелочь, он не стерпел, высказал в сердцах, что думал: как же это получается, к учениям не допускали, "подвел товарищей", а на переправу, где "мессера" и зенитки без просвета пожалуйста?! Не зря сказал, предчувствовал, как в воду глядел - сбили его, выпрыгнул... нашел своих, нагнал в Каховке, и в Каховке - на тебе, влепили "непонимание момента", сплавили. Но момент-то он всегда понимал и понимает, Момент в том, чтобы качать. Ему заказано качать, до последней капли качать...
"Девятка" в его левой руке шаталась, кренилась, теряла скорость, он выхватывал ее, - работал плунжером, качал. Одним Умань, другим Каховка, думал он. Одни дойдут, другие - нет, дорога одна. "Непосредственный виновник?" - звучал в его ушах диалог. "Лейтенант Комлев".
Внизу, на стоянке, осталось двое, третий куда-то исчез - к телефону?.. докладывать?.. Он не рассмотрел - кто, да и не старался. Генерал, конечно, здесь. На что-то надеется. На самолет, который, как он сострил в тот раз, под Уманью, сам сажает летчика... Отослав его давеча своим "пожалуйста", генерал ведь медлил, не решался, не выпускал. Теперь сочтет себя правым... Он и был перед взлетом прав... не совсем, не до конца... но был... не в этом суть, а в том, чтобы качать, сгибая рукоять в дугу, выламывая плунжер из гнезда, со штурвалом в левой, с плунжером в правой, до самой земли... от себя - к себе, от себя - к себе...
Мокрая ладонь скользнула, он завалился, медленно, в изнеможении приподнялся, переждал, перевел дыхание, поднялся еще. Сел, почти как подобало ему, командиру, сидеть, когда он, возглавляя, экипаж из трех человек, водил неуязвимую "девятку", и она, чуткая, податливая, словно бы выжидала, когда он останется с ней один на один. Дождалась. Странно, но вместе с силами Комлева оставил страх. Страх потерять, погубить этот металл - моторы, крылья, шасси; опустошенный, он испытал облегчение, оно длилось, может быть, миг, но этот миг поднял его, возвысил, он испытал презрение к себе за свою недавнюю жалость к "девятке"...
Он, наконец, распрямился в кресле, как старался все это время, упустив рукоять, сел, как привык, как ему было удобно, и увидел: подсобные метки сошлись, сомкнулись в вертикаль, похожую на поднятый шлагбаум, колеса вышли, встали на место.
...Багровый Хрюкин, непослушными пальцами потирая височную кость, молча всматривался в Комлева, доложившего ему, что мотор облетан.
- Покажи спину, - сказал Хрюкин.
- Мокрая, - ответил Комлев, не оборачиваясь, - до пят мокрый. В сапогах хлюпает.
- Перемотай портянки. Перемотай, перемотай... Рука не отсохла?
Комлев через силу согнул и разогнул, будто пудовый, локоть, пошевелил набрякшими пальцами.
...Три-четыре поворота ослабевшей гайки гидропомпы устранили неисправность и поставили "девятку" в строй.
В ее проверенных, приподнятых моторах играл задор.
Но Комлеву она постыла.
Он в ней изверился, не мог, не хотел ее видеть, думать о ней.
Урпалов, в предчувствии беды убравшийся подальше от начальства, был потрясен и возмущен случившимся.
- Что значит, лейтенант, о себе возомнить, о других не цумать! безжалостно выговорил он летчику. - Освоил "пешку", так уже все нипочем, ухватил бога за бороду?.. Да в боевых условиях, хочешь знать, на одноместных ИЛах, если припрет, вообще без "спарки" обходятся... садятся и летят, да! И ничего, не кичатся!..
Дозаправились.
- Поскольку личная просьба... - объяснял ему Хрюкян свое последнее решение, лицо генерала помягчело, в нем была просительность. - Поскольку у экипажа "девятки" большой опыт... необходим еще один, последний, так сказать, прощальный разведмаршрут... Я дал согласие.
"Все решается на земле..." - думал, слушая его, Комлев, впервые понимая не утилитарный, как в командирском назидании: "Победа в воздухе куется на земле", смысл этих слов, а другой, более общий, вбиравший в себя и ослабевшую гайку гидропомпы, и ато согласие генерала, и то, что ждало его, Комлева, сейчас и в будущем... что ждало всех. И - нет, повторял он себе, не в небе, гимны которому он тоже пел, не в кабине, мифические таинства которой пахнут потом и выжимают человека как половую тряпку, - все решается на земле.
- Главное, - закончил свои наставления Хрюкин, - узнать, что на дорогах!.. Прочеши дороги внимательно... Превозмогая себя, Комлев поднялся в кабину. Штурман и стрелок-радист ждали его.
- Карта подклеена? - обратился он к штурману. - Как меня слышишь? запросил по внутренней связи стрелка-радиста; они оба были рядом, на своих местах, и такой для него отрадой явилась эта простая возможность сказать им несколько деловых, служебных слов...
...Данные, собранные экипажем "девятки", подтвердили, что главные силы немцев нацелены на Перекоп.
Утром следующего дня, сдав самолет, Комлев попутным транспортом отбывал в свой полк.
Кузя, новый владелец "девятки", приволок к его отлету туго набитую парашютную сумку. Она была крепко увязана, поколебавшись, Кузя размотал бечевку, откинул клапан.
- Пробуй, - сказал он Комлеву. - "Кандиль". Старокрымский "кандиль-синап". Еще есть "сары-синап", мне этот больше нравится. Его за границу продавали.
- Когда успел?
- Успел? - Глаза Аполлона сверкнули. - Во-он в синей. кофте, за кустом, видишь? Стесняется, дуреха. Мужа ищет... Пробуй, - повторил он, хрустя сахарной плотью и стряхивая с пальцев липкие капли. - "Кандиль" сорт крымский, больше его нигде не сыщешь.
Запах брезента, прогретого солнцем, возносился над открытой сумкой, перебиваясь ароматом прелого листа и меда, а Комлев заново расслышал тошнотворный дух спекшихся в тавоте, пронятых парами бензина яблок, разбросанных взрывом его сгоревшего ПО-2...
С этой дареной, бугристой, будто камнями набитой ношей Комлев пустился догонять своих.
* * *
Штаб авиационной дивизии, действовавший на одном из участков Южного фронта, ждал результатов бомбового удара по вражеским эшелонам с техникой, ставшим под разгрузку. Первые известия поступили из бомбардировочного полка, куда на должность командира звена прибыл лейтенант Комлев. Дежурный по штабу, не дослушав сообщения, прервал говорившего: "Докладывайте "Триссе" лично, соединяю..." - и протянул трубку командиру дивизии; штабной закуток землянки насторожился.
- "Трисса" на проводе, "Трисса", - досадливо подтвердил свой новый позывной командир дивизии подполковник Василий Павлович Потокин. Лучшие кодовые имена заимствуют у пернатых: "Орел", "Сокол". Хороши и реки; в спецкомандировке Василию Павловичу подкинули однажды "Прятву", ва Прятве он родился...
Но смелые птицы наперечет, родная речушка одна, и вот, не угодно ли: "Трисса". Сподобят же, господи.
- Кто на проводе? - переспросил Потокин, меняясь в лице. - Лейтенант Комлев? Где капитан?.. Капитан Крупении где, спрашиваю! Нет Крупенина?!.
"Крупенина! - эхом отозвался закуток, - Командира полка!"
- Докладывайте, лейтенант, если не уберегли командира... Комлев, как видно, запротестовал, помехи на линии его заглушали, командир дивизии, не желая слушать объяснений лейтенанта, требовал точных ответов.
- Сколько? - кричал он в трубку, наваливаясь грудью на стол. - А возвратилось?.. Пришло?.. Цифры, цифры! Соотношение!..
Бомбардировочный полк, которым недавно пополнилась дивизия Потокина, выполнял первое боевое задание, и бой, на дальних подступах к железнодорожному узлу навязанный "мессерами" девятке бомбардировщиков, был их первым боем. Экипажи приняли удар, не рассыпались, ждали поддержки истребителей прикрытия...
- "Мессеров" двенадцать, ЯКов пять, - повторял Потокин вслух. - Почему пять? Шесть!.. Была выделена шестерка!
- Ведущего сбили... - Связь улучшилась, голос Комлева зазвучал разборчиво.
- Брусенцова?
- С первой атаки... "Поршень-шесть" - капитан Брусенцов? Его.
"Брусенцов... Юра..." - тихо вздохнул штабной закуток. Маленький, синеглазый Брусенцов. Его эскадрилья почти не несла потери, имела на своем счету наибольшее число сбитых самолетов противника, сам капитан Брусенцов первым в дивизии получил орден Красного Знамени.
- ...Проследили до земли, парашюта не было... Я принял решение пробиваться к объекту. С боем, с боем пробивались, товарищ "Трисса", остатками сил. - Голос Комлева звенел. - К экипажам претензий не имею, воздушные стрелки сожгли одного "мессера"...
- Удар по цели нанесен? - нетерпеливо спросил Потокин.
- Бомбы сброшены, - ответил Комлев. - Истребителей прикрытия повел на цель зам. Брусенцова Аликин. Крутился, конечно, а толку?.. Радиосвязь ни к черту, взаимодействие не отработано...
- Аликина, как сядет, ко мне! - бросил дежурному Потокин.
- Грамотной поддержкой нас не обеспечил, потерял капитана Крупенина... - продолжал Комлев.
- Аликин барахлом трясти умеет, коллектив позорить... Продолжайте, Комлев, слышаю, - сказал Потокин, не замечая оговорки, с мрачной решимостью выслушать все.
Не вернулись также экипажи Филимонова и Шувалова.
- Товарищ "Трисса", война не первый день, пора бы истребителям вывод делать, - Комлев шел напропалую. - Боевое сопровождение не парад, тут соображать надо!
Потокин - известный в армии летчик-истребитель; в составе праздничных "пятерок" Анатолия Серова и Ивана Лакеева он открывал воздушные парады на Красной площади, инспектировал полки, а надо знать, что и одной встречи с инспекцией ВВС бывало достаточно, чтобы долго ее помнить - запальчивый лейтенант Комлев больно задел Потокина.
- Держите себя в рамках! - отчеканил подполковник, багровея. Докладывайте по существу! - Гнев он все-таки сдержал.
Дивизия, принятая Потокиным в июне, сокращенно называлась САД смешанная авиационная дивизия, в ней под единым командирским началом Василия Павловича находились и бомбардировочные и истребительные полки, сильно потрепанные, со скудным парком современной техники. А "мессера" на их участке фронта паслись тучными стадами. Разделяясь на пары и четверки с цирковым изяществом, "все вдруг", они гарцевали, красуясь друг перед другом и оставляя за кромками тупо обрубленных крыльев витой инистый след. Ожесточенные бои, особенно потери в людях создавали между полками трения, устранять их Василию Павловичу было непросто. Бомбардировщики с авторитетом Потокина, разумеется, считались, не упуская, однако, из виду, что он истребитель, а своя рубашка, как говорится, ближе к телу. Понимая это и в корне пресекая попытки внести в боевую семью раздор, Василий Павлович в свою очередь не давал повода для упрека в необъективности.
- Я по существу, товарищ "Трисса", по существу, - горестно и твердо проговорил Комлев.
Ответить, должным образом вразумить лейтенанта Потокин не смог - в их разговор вмешался еще один голос.
- "Трисса", але, "Трисса", - довольно настойчиво и так же возбужденно, как Комлев, добивался непрошеный голос командира дивизии.
- Не мешайте! - осадил его подполковник. - Не забивайте линию!
- "Трисса", я - "Поршень"! Я - "Поршень"! - Это истребительный полк, себе на беду, искал Потокина. Узнав командира, "Поршень" обрадовался: Товарищ "Трисса", але! Аликин усадил "мессера"! "Мессер" целехонек, немца забрали в плен!
- Какой Аликин? - уставился в аппарат командир дивизии.
- Петя! Петр!.. Петр Сидорович Аликин!..
Истребители знали, с чем, с какими вестями выходить на командира дивизии.
В истребительном полку служили два Аликица, оба - лейтенанты.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

загрузка...