ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


"Мой Аликин!"
- На вираже...
- Понимаю, не на вертикали... Сильный летчик? - Пламя лампы, отразившись, блеснуло в глазах генерала. - Сколько сбитых?
- Один.
- Давно воюет?
- С июня.
- Техника пилотирования?
- В норме...
- А стрельба, воздушная стрельба?
Потокин знал эту слабость сошедших с летной работы кадровых военных: продолжая службу в новом качестве, они с неслабеющим вниманием следят за успехами в воздухе, особенно в пилотаже, знакомых и не знакомых им летчиков, терзаясь порой скрытой, затаенной и потому особенно жгучей ревностью.
- У немца мотор сдал, что ли? - осторожно, боясь разочароваться в парне, спросил Хрюкин.
"Аликин - восходящая звезда!" - вот чего он ждал. "Фронт со времеяем получит в нам фигуру!" - вот что он хотел услышать.
- Насчет мотора, будто отказал, байки, Тимофей Тимофеевич, - Потокину пришлось вступиться за Аликина. - Аликинская пуля прошила капот, срезала бензопровод, причем перед помпой. Как бритвой срезала, осмотр произведен мною лично. Мотор сдох, немец сел. Вторая победа Аликина.
- Хорошо! - вроде как оставил летчика в покое Хрюкин. - Обслуживание?.. Связь? - быстро подбирался он к больному месту, к вчерашнему поражению "девятки". - Крупенина помнишь? - неожиданно спросил генерал. - Как я его проверял в бригаде? Во время инспекции?
- Крупенина?.. Постой... Да-да! Лысоватенький такой, старший лейтенант?
- Честно сказать, я в нем сомневался. А в Крыму Крупенин себя проявил. И под Киевом отличился, слыхал? Короче, одиночным экипажем Крупенин работал как надо, людей нехватка, я капитана на полк выдвинул...
- А ведь его Аликин проморгал, Тимофей Тимофеевич. Аликин.
- Этот?
- Он самый.
- Кто взял на себя "девятку"?
- Лейтенант из новеньких, тоже в Крыму работал. Находчивый, но плохо воспитанный. На место его надо ставить, лейтенанта.
- В данном-то случае лейтенант, кажется, из тех, кто сам свое место находит... к счастью. Видишь, как получается: твой Аликин прошляпил Крупенина, мой Крупенин - "девятку"... если не полк. Значит, плохо мы их учим.
- Чему-у?.. - нараспев, устало и с таким откровенным унынием протянул Потокин, что отвечать ему: "войне" - не имело смысла.
- Силы не равны, в этом корень зла, - сказал Хрюкин. - Все несчастья отсюда. "Мессер" в нашем небе ходит гоголем, он король воздуха, его, Василий Павлович, надо как-то развенчать. Хотя бы частично. И к тебе сейчас такое дело: оседлать трофейный "ме - сто девятый". В чем сложность? Описаний нема, а Москву я ждать не буду. Не могу. Морально обезвредить "мессера", снять с него ореол - наша задача, нам ее решать. Тем более что есть инженер, до войны стажировался в Германии. Предмет знает. Воспользуйся пленным. Главное - в темпе. Результат доложишь лично. А как доложишь... Кстати, отвлекся Хрюкин, придвигая к себе проложенную закладками папку. - Ты Понеделина не знал ли? - Он помаргивал замедленно. - Командарм двенадцать... по-моему, служил на востоке...
- Нет...
"Сколько горя, несчастий, сколько потерь за три месяца", - думал Потокин, и все-таки он испытывал облегчение от разговора с Хрюкиным.
"Сбить, сбить, сбить!" - с укором себе вспоминал Потокин свои первые дни в Китае, свой зуд, лихорадку, когда боевая работа, еще не начавшись, ожидалась как новой в его жизни этап, как перемена в его военной судьбе, а все свелось к тому, что он открыл счет лично сбитых. Немалое дело, предельно рисковое, кровавое, потное - боевой счет лично сбитых самолетов противника. Внезапность долгожданного успеха и такой же внезапный страх, что победа над врагом и шумный отзвук на нее - случайность... Жажда новых шансов, погоня за ними - все к тому и свелось. На том он и остановился. Дальше дело не пошло. Способ, навыки, открывшие список его побед, обретали самоценное значение, а теперь видно, что ими нынешнего врага, немецкого фашиста, не возьмешь. "Современного немца не знаю, в бой лечу как слепец..."
А в Хрюкине, как теперь понимал его Потокин, глубже честолюбия жило сознание, что все личное, показное должно быть принесено в жертву умению управлять ходом событий, управлять в бою другими. Тимофей преодолел сомнения, которые мучают его, Потокина, знает больше, понимает лучше... он постиг, - или постигает, - тайну этого тонкого, многосложного искусства, предполагающего широту взгляда, уверенность и твердость действий.
Время быстро меняет людей, всегдашняя загадка - направление, характер происходящих перемен, и вот ответ: решение, принятое Хрюкиным мирным мартовским днем, сделало его значительней, крупнее.
- Сбитого "мессера" облетаешь, - сказал генерал, прощаясь, - будем решать твой вопрос. Ты, по-моему, засиделся на дивизии...
Пленного доставили к самолету под конвоем.
Худой, рослый, лет тридцати.
"Для истребителя, пожалуй, долговяз, - подумал Потокин. - Или у "мессеров" кабины глубже?" Фирменная пилотка люфтваффе, выправка гимнаста. Щурясь от дневного света, пленный глядел на оголенные осенние курганы и песок сквозь толпившихся возле машины людей. На полросы отвечал охотно. Из Ганновера, не женат, в боевых действиях два года. Сбит впервые... Старшего его, Потокина - выделил безошибочно.
"Какое у меня звание?" - спросил через инженера Потокин, проверяя свою догадку. "Подполковник", - сказал немец без всякого затруднения. "Он?" Василий Павлович показал на соседа. "Военинженер второго ранга, - не ошибся пленный и, в свой черед выставив на обозрение лацкан куртки, спросил: - А я?" Все, в том числе и инженер, молчали, глядя на его серебристые звездочки. "Капитан, - удовлетворенно улыбнулся немец. - Сильных летчиков у вас нет?" спросил он. "У нас отличные летчики, переведите, - вскипел Потокин. Лейтенант Аликин, который сбил его!" - подтолкнув вперед Аликина, Василий Павлович не сводил с пленного глаз, - разумеется, ожидая увидеть не рога, но силясь понять, что за птица этот живой фашист, представший перед ним. "Но я не вижу портретов, рекламы!" - снова улыбнулся немец, удивленно поглядывая вокруг себя. Живого Аликина он как бы не замечал. Аликин для него отсутствовал. "А ведь он, товарищи, меня наглядной агитации учит!" - в сердцах проговорил Потокин.
Выслушав требование - объяснить устройство кабины, капитан несколько потупился, отступил назад... Он, видимо, не принадлежал к людям, о которых немцы говорят: "Man muss abwehrbereit sein" - всегда готов к обороне. Похоже, нет. Приземлился немец, по рассказам очевидцев, не ахти, не дотянув до посадочного знака, и, хотя приземление подбитой машины было вынужденным, аварийным, кто-то из летчиков весело и удивленно, как на откровение, воскликнул: "А "козлит-то" шульц, как наш курсант Хахалкин!"
Пленный отступил, подумал... вспрыгнул на крыло. Элегантно, легко набросил парашют, рыбкой скользнул в кресло. Снял пилотку. В его темных волосах блеснула седина. "Вертеровская, - почему-то подумал о ней Потокин, удивляясь своему сравнению. - Вертеровская", - повторил он. То есть ранняя. "Во мне... наступает осень. Листья мои блекнут, а с соседних деревьев листья уже опали", - сравнение возникло из строк "Страданий"... Все-таки в сближении Вертера с брюнетом со спортивной выправкой, сидевшим в кабине "мессера", была неожиданность, озаботившая Потокина... впрочем, "мятежный влюбленный", кажется, увлекался лошадьми, слыл темпераментным танцором... что-то спортивное в нем было. Самый знак пережитого смутил Василия Павловича. Седая прядь не вязалась с обликом врага. Не предполагал он и впечатления, вызванного рассмотрением кабины "мессера". Тесный, обжитой, одному летчику ведомый мирок; надписи, таблички, запахи, в кабине обычно застойные, - все не свое, чужое, и все ему, Потокину, доступно, призывает: примерь волчью шкуру на себя, приноровись к ней - чтобы потом ловчей спускать ее с других...
Немец прошелся по арматуре, его жилистая шея покрылась пятнами.
Повторил беглую пробежку с умыслом, что-то говоря. Потокин, профан в немецком, понимал главным образом созвучия: "Kompas" - "компас", "Gas" "газ", "Pult" - "пульт", встречая каждое из них согласным кивком головы. Немец, в свою очередь односложно, с каким-то присвистом одобрял его понятливость. Налаживалось нечто вроде взаимопонимания. "Гош!" - неожиданно для себя сказал вовлеченный в беседу Потокин, ввернув старинное, со времен первой мировой войны, название ручки управления самолетом, термин инструкторов, летавших на "Ньюпорах" и "Фарманах". В отличие от наших, прямоствольных, "гош" трофейного "мессера" имел изгиб, что придавало ему хваткость, прикладистость: "Ja Gosch" - согласился с ним немец, профессионально берясь за рычаг, чтобы привычно поработать им, как это принято у истребителей, вообще у летчиков, - проверить действие рулей. Но ручка управления ему не подчинилась. Она была законтрена, зажата. Ее удерживали в неподвижности специальные зажимы, струбцины, - не фирменные, "мессершмиттовские", а русские, снятые с соседнего ЯКа. Они хорошо исполнили свое назначение.
"Не распорядится ли русский командир убрать их?" - взглядом спросил немец. "Нет", - взглядом же ответил Потокин. Капитан люфтваффе настойчиво подергал ручку, напоминавшую, что он - в плену, что он, как летчик, связан. Потокин подтвердил: струбцины останутся на своих местах, на крыльях. Все останется как есть... Убедившись в жесткости струбцин или в твердости русского, которого ничто не поколеблет, пленный сказал: "Das ist genau so richtig wie Magneto". Он произнес это раздельно, надавливая кнопку, вроде кнопки дверного звонка, удобно, под большим пальцем, красовавшуюся на ручке управления. Фраза была слишком длинной. Потокин сумел различить в ней одно слово: магнето. Он подумал, что, в интересах лучшего взаимопонимания, немец пустил в оборот еще один термин, понятный, как "гош", всем авиаторам "магнето". Капитан, снова нажав кнопку, утопил ее: "Wie... Magneto". Или он хотел сказать, что этим нажатием, утоплением кнопки, включается магнето? Зажигание, без которого мотор не дышит? Нет. Помогая себе интонацией, и в то же время наставительно, капитан проговорил: "Wie... Magneto".
"Точно так же, как магнето", - буквально поревел Потокин, явно чего-то не понимая. А все было важно, все могло повлиять на исход предстоящего облета "мессера". Провал, поломку, какой-то срыв на незнакомой, не отечественного образца машине он для себя исключал. Не намек Хрюкина на возможные перемены в его служебном положении - иные, более серьезные причины побуждали Василия Павловича к возможной тщательности и предусмотрительности. "Wie... Magneto", - еще раз, без прежней старательности повторил капитан. Его волосы растрепались, седая прядь отделилась от зачеса.
Контакт, наметившийся было между ними, разладился, но все, необходимое для опробования "мессера" в воздухе, было Потокину сообщено.
Первый его полет на трофейной машине занял около часа.
Многолюдная аэродромная обслуга судила об испытании на фронтовом аэродроме главным образом по удавшемуся старту, по отличной посадке Потокина. Летчики, его подчиненные, хотели знать существо дела, и сам Василий Павлович оценивал не концевые, зрелищно выигрышные элементы, а сердцевину облета, поучительные пятьдесят минут... После посадки он, похоже, скис в "мессере". "Не заело ли "фонарь"?" - обеспокоился инженер, "Фонарь" откинулся свободно, Василий Павлович оставался в пилотском кресле. И хотя краткое соприкосновение с пленным немцем в чужой привычно пахнувшей кабине ничего не дало Потокину для понимания механизма, посредством которого у всех на виду специальное, чистое, летное, ставшее достоянием человечества совсем недавно, поступило в услужение ложной, зловещей цели, - общее впечатление от чужого самолета оказалось вполне определенным. Впечатление было более сильным, чем ожидал Потокин. Одно дело - читать и знать, другое прочувствовать в небе достоинства боевого истребителя противной стороны. Особенно в сравнении с И-16. "Никаких Вертеров, никаких благородных отвлечений, - говорил себе Потокин, остывая. - Это зло, зло, матерое зло", связывал он воедино молодцеватого капитана из Ганновера и его оружие, самолет, заново осмысливая силу бандитского нашествия, поражаясь грозным его размерам.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

загрузка...