ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


- Знакомого повстречал, - говорит он зло и весело, наслаждаясь эффектом своего сообщения, выдерживая паузу. - Здорово, говорю, фон Пупке, давно не виделись. С Абганерова. Ты в меня еще под Абганеровом метил, хотел убить, не получилось, теперь здесь гоняешься. Узрел тебя, субчик. Я пикирую, все стволы бьют заградительным, а он занял командное орудие и не стреляет, развернул свой ствол в сторону моего выхода из атаки, ждет, чтобы я ему спину подставил, в спину привык всаживать... Нема дурных, фон Пупке. Силаев! - обращается к заму капитан, подводя итог вылету, своим отношениям с фон Пупке, со злосчастной Акимовкой. - В письме Елене вставь, что отомстим. От общего имени, понял? Не забудь. Чтобы знала.
Может, еще кому ни то улыбнется из своего угла, покажется загадкой, не исключено, что будущее печальной Елены при этом мечтательно, таинственно, неясно, сплетается с будущим самого Комлева, склонного к неожиданным решениям, как, например, июньским мирным днем на дебаркадере, в ожидании "Дмитрия Фурманова" со студенткой речного техникума Симой, местной знаменитостью, катившей на каникулы в Куделиху... но, с другой стороны, столько с той поры легло на душу Дмитрия Сергеевича, что он вполне мог изменить своей привычке, навсегда от нее отказаться.
- Правильно, Гузора? - встречает Комлев молодого летчика.
Обращение капитана непонятно Гузоре, и не может быть понятно, потому что Комлев вопрошает, скорее, себя.
- Я, товарищ командир, вас на развороте потерял, - отвечает честный Гузора.
- Разглядывали, как немец портянки сушит?
Гузора озадаченно хлопает пышными ресницами.
- Я говорю, целью увлеклись?
- Было, - выдавливает из себя Гузора, что-то припоминая. О главном, о "фоккере", никто не заикается. - Немного...
- А много противнику не надо! - подхватывает Комлев. - Раз - и в сумку! И нет отщепенца. Самый лакомый кусок - отщепенец, потерявший строй, великодушно поучает капитан новичка.
Каждый вылет особенный, по-своему неповторим, это доклады о них сводятся на КП к стереотипам. Штаб требует, торопит, штабу нужна сводка, и в политдонесение надо что-то вставить, Урпалов в рот глядит, Христом богом молит фактик, эпизод... Нынешний результат - чистый: отбомбились метко. Взрыв, три очага пожара. Председатель парткомиссии может успокоиться. Не почили на лаврах. Не зазнались.
- Товарищ капитан, вы видели? - Гузора, ободренный командиром, решается открыть свои сомнения. - Как черт за бортом... А ты раззявил варежку, корит он своего стрелка. - Хоть бы очередь дал...
- И снял бы "ла-пятого", - в тон ему продолжает Комлев. - Такого трофея у нас еще не было. Таких побед мы пока не одерживали.
Гузора не понимает капитана.
- Сбил бы "Лавочкина", который старался нас прикрыть, - вразумляет его командир.
Щеки Гузоры - как маков цвет,
Летчик, прибывший накануне, стоит с ним рядом, глаза его полны сочувствия Гузоре.
- Кому еще привиделся "фоккер"? - командир усиленно сводит брови.
- Вообще-то "фоккер" был, - говорит Силаев.
- Борис, как черт, правда? - ухватывается за него растерянный Гузора, манипуляцией руки и пальцев показывая, откуда взялся подлый "фоккер".
- Был, товарищ командир, - повторяет Силаев.
- На вашем фланге?.. Но я по рации с Аликиным работал. И земля с ним работала. Слышал землю? Аликин месяца два как летает на "ла-пятом"...
Силаев, слова не говоря, сильно сощуривает глаз: был "фоккер". Был.
Капитан в затруднении.
Взирает на механика за капониром, успевшего раскинуть от промасленной кудельки костерок, прокалить на нем паяльник, что-то изготовить.
- Где Тертышный? - спрашивает Комлев.
Летчики переглядываются - Тертышного нет среди них.
Гузора рад, что разговор переменился.
- Тертышный где? - кричит он инженеру. - Не слышит... Я сбегаю, товарищ командир?
- Морской свежести дохнул, Херсонес вспомнил, - вставил Конон-Рыжий, заполняя паузу. - А как лодочку качнуло, он ее и обнял.
- Хороша рыбачка?
- Рыбачка ли?
Мимолетный эпизод в море ни для кого не прошел бесследно.
Урпалов, спеша издалека, удрученно крутит головой:
- Нет Тертышного! Не садился!
- Как - не садился? - без всякого почтения вскидывается на него Силаев. - Мы шестеркой пришли!
- Шестой - "чужак". Сел, не знает, куда рулить. Покатил на ту сторону. А лейтенанта пока нет... "Чужак" из братской дивизии, две белые полосы на хвосте. - Учащенно дыша с плотно сомкнутым ртом, Урпалов взглядывает на Силаева вопросительно и строго. Тронуть самого Комлева он не решается.
Летчики сбиты с толку, ничего определенного никто сказать не может.
- Вроде как всех видел, - бубнит Конон-Рыжий, флагманский стрелок. - Из атаки все вышли, товарищ командир.
Начинаются припоминания вслух, догадки.
- Слева чей-то мотор запарил...
- Парашютист спускался...
- Я не понял, что там грохнуло? Взорвалось-то что?
- Дымка еще, черт ее дери... такая плохая видимость...
- Гузора, я замечаю, переживает из-за перчатки, у него перчатку в форточку выдуло, а где посеял Тертышного - не знает. Лейтенант Силаев, обращается Комлев к своему заму, - доложите!..
Борис обескуражен.
- Доложите обстоятельства потери экипажа, - требовательно повторяет Комлев.
- Тертышный атаковал... в условиях дымки... сильного огня ЗА... Не видел я, товарищ командир. Падения экипажа не наблюдал.
- В стратосферу дунул лейтенант Тертышный, - фыркает Комлев, слабые улыбки тут же тают, - Летчик показной смелости! - распаляется он против лейтенанта. - Один штурмует всю Германию, море по колено. И пожалуйста, результат.
Осуждая предполагаемое сумасбродство Тертышного, Комлев не жалеет красок, но, кажется, сам плохо верит в свою версию.
- А "чужак"? Приблудок этот? Почему не засекли? Какой ты, старшина, к черту, флагманский стрелок, щит героя?..
Конон-Рыжий подавленно сопит. Старый Крым от него уплывает...
- А ты, заместитель? Хорош, нечего сказать! - Капитан взялся за Силаева, чья бесспорная вина может послужить теперь Комлеву единственным слабым, конечно, - оправданием. - Командир направляет группу, руководит обработкой цели, ведет ориентировку, а заместитель? Спит? Ворон считает? Потерял Тертышного, привел на аэродром вместо Тертышного какого-то приблудка... За должность надо отвечать, лейтенант! - Капитан сдвигает к пряжке свою кобуру. - Осмотрительность в группе низкая, взаимной подстраховки нет - а чему удивляться? Заместитель-то в группе, оказывается, отсутствует! Заместитель - пустое место!..
Силаев угрюмо молчит.
"Фоккера" он видел. "Фоккер" был. Наверно, в "фоккере", пропоровшем строй, когда шестерка пошла пикировать на цель, - разгадка судьбы Тертышного, думает Силаев.
Его опыта, его самостоятельности хватает, чтобы трезво судить о бое, но еще недостаточно, чтобы отстаивать свое мнение вслух. В конце-то концов дело не в том, видел он или не видел "фоккера". Глубже, серьезней разочарование, вызванное его новым, более зрелым пониманием места и роли ведущего, командира группы. Заместитель он, как выясняется, никудышный, о том, чтобы получить, возглавить группу, и речи быть не может. Звено, скажем, четверку ИЛов, как ему мечтается с осени... Никому другому подобная идея в голову не приходит, и очень хорошо. Не зря Кузя всю войну ведомый, теперь-то Силаев это понимает. Не зря, не случайно, груз ответственности не каждому по плечу.
Майским днем полк продвинулся к Евпатории. Море открывалось тотчас по отрыву, влево и вправо бежала пенная полоса прибоя. - Все, товарищ капитан, уперлись, - оценил новое место Урпалов.
- Как рассуждает наземный человек: уперлись, - возразил Комлев. - Это они, немцы - уперлись. Их прижали, они уперлись, держатся за Херсонес.
- Хочу сказать, последняя точка базирования.
- Урпалов дал лозунг: конец войне.
- Не конец. Не все сделано. Кое-что осталось.
- Провести собрание?
- И собрание.
- Кто же против?
- А сейчас узнаем: доклад поручить капитану Комлеву.
- Есть мнение?
- Да.
- Твердое? А время на подготовку? Тезисы? Конспекты, цитаты?
- Кто против - установлено.
- Над целью с КП потребуют: "Комлев, повторите заход!", а я скажу: "Не могу! У меня доклад на партийном собрании!"
- Вопрос не слишком сложный: о боевых традициях. Поскольку поступает молодежь... Вы все знаете.
- Ох, Урпалов, опасный человек, дай тебе палец, руку оттяпаешь.
- Дмитрий Сергеевич, о чем должен известить: наградной материал на вас вернули.
- Дожил.
- С разносом вернули. Вот такая телега из армии.
- Не за то воюем. Не за железки.
- "Капитан Комлев по общему итогу боевой работы справедливо заслуживает представления к званию дважды Героя..." - процитировал Урпалов. - Вот как вернули.
Помолчали.
- Война, в людях большая нехватка, понятно, - издалека начал Комлев, сильно щурясь. - Но помяни мое слово, Урпалов: победим, так лучшие люди, какие поднялись в авиации из летного состава, будут поставлены на политработу. А ты, товарищ Урпалов, займешься своей специальностью. Каковую ты понимаешь и любишь.
- С удовольствием.
- С удовольствием или как, не знаю, но готовься. Другого не будет. Вплоть до того, что лично выскажу перед ЦК такое пожелание... Гузора, каковы впечатления с птичьего полета?
- Нравится, - улыбнулся Гузора. - Морем полюбовался. Окунуться бы...
- С кем ни то из трофбатчиц. Видел, трофбатчица Муся загорает? Мягкая Муся...
- Скупнуться охота, товарищ капитан. Я в море не окунался.
- И я... Скупнемся, если не потопят. С Крымом покончим, бока погреем, и на завод, пополняться техникой.
- А что, товарищ капитан, насчет нового ИЛа?
- Нового - взамен разбитого? Взамен разбитого - шиш. Взамен разбитого штрафбат. На это ориентируйтесь, не шучу.
- Будто бы два мотора, и скорость шестьсот, - с сомнением выговаривает Гузора.
- Я эту байку сколько слышу!
- Двухместный. В кабине и летчик, и штурман - рядом... Но кто же командир экипажа, товарищ капитан?
- Смешно: летчик.
- Сейчас бы его сюда, "мессеров" погонять, - мечтательно произносит Гузора. - Да и против зенитки неплохо...
- А также заострить насчет воинской дисциплины, - возвращается к вопросу о собрании Урпалов. - Дисциплина в эскадрилье последнее время ослабла.
- Конон-Рыжему отпуск оформлен?
- Нет.
- Надо оформить. Я поддерживаю.
- В самоволке Конон-Рыжий. Посвоевольничать надумал. Я понимаю: жена, дочка... Понять можно. Но дисциплину ослаблять нельзя. Это тоже понимать нужно.
...Холодной лунной ночью Степан Конон-Рыжий возвращался в полк с пустым парашютным чехлом в руках, метался по шпалам узловой станции. Его оглушали свистки, пыхтенье маневренных паровозов. Он нырял под вагоны, шастал среди теплушек с табуном пугливых теток, в одиночку пристроился на платформу, груженную сеном, и в конце концов состав вывез его на евпаторийскую ветку. Черное небо плыло, кружилось над ним, раскаленные патрубки прочерчивали небесный свод. Откуда-то издалека, с Большой земли, высоко, близ звезд, проходили ночники-бомбардировщики, пониже тянулись "Бостоны", а над головой мужественно тарахтели ПО-2. С рассветом пошли "пешки", эскадрилья за эскадрильей стартовавшие с той лесопосадки, где в сорок первом году так тяжко мыкался Комлев, спасая единственную в центральном Крыме разведчицу "девятку", и где Степан впервые после Ятрани повстречал летчика. Тогда старшину Конон-Рыжего торопила Одесса, теперь его ждал Севастополь, звал Херсонес, а селение Старый Крым, где были жена и дочка, - рядом. С продвижением в глубь полуострова заиграла под крыльями "горбатых" светлая полоса прибоя... не берег, не граница, а заветная черта, за которую отступит смерть, лютующая в каждом вылете, за которой - покой и жизнь... Не утерпел Конон-Рыжий. Не выдержал, не дождался обещанного ему самолета ПО-2, кинулся в Старый Крым на перекладных... И - опоздал: угнали оккупанты жену и дочку в Германию. Морем увезли, через тот же мыс Херсонес.
Чем ближе фронт, тем меньше была для беглого старшины опасность комендатуры.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

загрузка...