ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


На фоне выступающих из фюзеляжа антенных стоек, растяжек, трубочек, рамочек, других устройств неясного назначения мужское трио группировалось под прозрачной кабиной на васнецовский лад как сила, одолевшая, взявшая в свои руки новинку нашего самолетостроения, пикирующий бомбардировщик ПЕ-2, в просторечии "пешку".
- А вы, товарищ, - обратился звеньевой к Комлеву в первую же их встречу, - учтите: объект - государственного значения.
- Частную собственность не охраняем, - прервал его Комлев.
Задержавшись строгим взглядом на фигуре караульного начальника, капитан внушительно проговорил:
- Го-ло-вой ответишь! - и прошествовал мимо.
Так они встретились.
Теперь, зарулив, экипаж капитана Крупенина молча направлялся в летную столовую, а Комлев - обходить посты.
Базовый аэродром пылил, гудел, раскаленные патрубки извергали цветное пламя, земля подрагивала от взлетных усилий тяжелых машин, поднимавших бомбы из Плоешти и Констанцу; трудной была жизнь, которой жили здесь другие, опасной, смертельно опасной... но она была для Комлева тем единственным и необходимым, что могло поставить его на ноги, вернуть душевное спокойствие...
Гол как сокол.
Без кольца, без парашюта, без самолета.
Задумавшись однажды на ночном аэродроме, он так ушел в себя, что не заметил катившего за спиной на малом газу бомбардировщика. Черная тень крыла пронеслась над ним, как коса, воздушная струя сорвала с головы пилотку, он долго искал ее, ползая в темноте, извозился, взмок. "Загнали под лавку", думал он, с непокрытой головой сидя на земле, не зная, кому, зачем он нужен, вообще нужен ли...
Все потеряно, все.
Установка командиру "девятки" капитану Крупенину была: поддержать!..
В ту долгую сухую осень эта команда, - она же просьба, она же заклинание, - слышалась часто, а в данном случае она означала: поддержать эскадрилью, поддержать крымский плацдарм, поддержать войска надежной разведкой.
Все внимание - ей, разведке.
Выполняя разведку, помаленьку готовить себе замену.
"Не задержим, - обещали Крупенину. - Подберешь, натаскаешь нового командира экипажа, летчика, - все, свободен, возвращайся к своим".
Преемником капитана назначили младшего лейтенанта Аполлона Кузина, истребителя. "Лучший разведчик, воспитанник эскадрильи", - представили его Крупенину. К физиономии Аполлона, смурной, с шафрановым отливом, имя греческого бога не шло, все называли его по усеченной форме: Кузя. Как и Комлев, Кузя ходил в "безлошадниках".
Воентехник Урпалов допустил Кузю к своему "кондуиту" о самодельных, из алюминия, корочках с защелкой. Этот карманный сейф, хранилище секретов авиационной новинки, он смастерил, склепал еще во время стажировки, когда группу военных техников и инженеров из строевых частей командировали на завод, для изучения нового самолета конструктора Ильюшина - штурмовика ИЛ-2. Потом планы командования переменились. Урпалова в числе других специалистов, уже проникшихся к ИЛу интересом и симпатией - прост в эксплуатации, надежен в воздухе, - направили практиковаться на завод, выпускавший пикирующий бомбардировщик ПЕ-2. Воентехник не был легок на подъем; переезды с завода на завод, неустроенная, полуказарменная жизнь на городских окраинах, где выпадавший ночью снежок к полудню чернел от заводской копоти и где в морозном воздухе сутками висел не замечаемый горожанами тягучий гул авиационных моторов, проходящих стендовые испытания, - эту бивачную, в долгом отрыве от семьи жизнь скрашивало чувство собственной нужности, полезности, которое испытывал Урпалов, приобщенности к святая святых оборонной промышленности. И сейчас, когда они вдвоем с Кузей устраивались на отстойных ведрах в дальнем конце обезлюдевшей, белесой от гальки и пыли стоянки, уединенность, старательно ими оберегаемая, обретала значительность. Воентехник проверял Кузю и по текущим событиям. Поскольку обсуждать наши дела под Смоленском или Брянском особенно не приходилось, звеньевой выдвигал на первый план положение под Тобруком. Комиссар поручил Урпалову высказать перед строем солидарность героическому гарнизону Тобрука, Урпалов выступил, и с того дня Тобрук - его конек.
Книжицу - хранилище секретов - Урпалов из рук не выпускал, просвещая Кузю с голоса. Бубнил цифирь, узлы, схемы. Когда вблизи появлялся Комлев, выжидательно умолкал. Он верно определил шаткое положение "чужака", в которое был поставлен Комлев, и держался с ним соответственно: на людях не замечал, при встрече с глазу на глаз сохранял дистанцию.
Капитан Крупенин делил собратьев по профессии на тех, кто летает "подходяще", и таких, кто летает "слабовато". Глянув на Кузю, своего преемника, в воздухе, он, не входя в детали, крякнул: "Слабовато!" В округлом лице капитана Крупенина проглядывало добродушие, свойственное натуре, он как будто этого стеснялся: чтобы придать своим суждениям категоричность, а выражению лица твердость, капитан строго поджимал полные, обветренные губы, и тогда на лице появлялось неопределенное выражение готовности прыснуть от смеха или зло выругаться. И на земле, в укор командиру эскадрильи, он повторил: "Слабовато", поджав в подтверждение губы. "Но будем тянуть?" - с надеждой спросил командир эскадрильи. Капитан ответил тяжелым молчанием...
Вскоре тренировки с Кузей прервались: признак вражеского вторжения, витавший некогда над Крымом и в образе греческой галеры, и мамаевым табуном, и половецкой ратью, ожил, приняв осенью сорок первого года вид десантных планеров, позволивших батальонам рейха бесшумно взять британский бастион на Средиземном море остров Крит, и потому слухи о вражеском десанте в Крым, живучие, как головы Змея Горыныча, держали в напряжении наш штаб. То поступало сообщение, что итальянские транспорты с техникой и людьми, миновав Дарданеллы, следуют курсом на Севастополь. То на бухарестском аэродроме отмечалось небывалое скопище транспортных Ю-52, предназначенных, как известно, для переброски парашютистов. То под Евпаторией схвачены диверсанты, доставленные подводной лодкой с запасом дымовых шашек и опознавательных ракет...
В ответ на все эти сигналы "девятка" молнией уходила в небо.
От Арабатской стрелки до мыса Феолент, от горы Митридат до Каркинитского залива прочесывала опа укромные бухты, безлюдные плато, глухие ущелья. Призрак вторжения угрожал полуострову современными средствами, воительница "девятка" - единственная на весь центральный Крым - выступала с ним на равных: двуперая, два сильных, певучих мотора, три пары глаз на борту, фотокамера, которая не лжет, и - скорость, скорость!.. Всюду поспевая, все высматривая, она не оставляла уголка, где бы мог укрыться опасный враг. За капитаном Крупениным утверждалась слава первого разведчика; он, правда, выслушивал хвалу со свойственным ему выражением готовности рассмеяться и возмутиться одновременно...
Продолжив между делом обучение Кузи, капитан заметил:
- Жить захочет - сядет...
"Спарок", то есть учебных самолетов с двойным управлением - для инструктора и новичка, промышленность не выпускала, и очередной кандидат в летчики-пикировщики оказывался на птичьих правах. Точней, на пассажирских: для него освобождалось круглое сиденьице штурмана, обучаемый занимал его рядом с инструктором как пассажир налегке, складывая на коленях ничем не занятые руки.
Одно немаловажное достоинство за Кузей было: рост. Как раз то, что требовалось. Выдавалась свободная минутка, они взлетали не мешкая: штурманское сиденье, служа ученику, не поднималось, не опускалось оставалось на одном уровне. Это капитан ценил. Взлетали, строили "коробочку", и Кузя, вчерашний истребитель, на глазок, будто на шоферских курсах, перенимал, как ему управляться с пикирующим бомбардировщиком.
Комлеву оставалось созерцать все это.
Наблюдатель он был пристрастный...
Помимо военной, "пешка" несла в себе еще тайну инженерного творения, открытую небожителям - заводским летчикам-испытателям или таким орлам, как капитан Крупенин... С робостью взирал на нее лейтенант Комлев, рядовой армейский пилотяга. Полную власть над ним "девятка" забрала, продемонстрировав свою живучесть. Поджарая, дымя на предельном режиме моторами, ускользала она от "мессеров", принимала прямые удары зенитки - и ни разу не упала и не вспыхнула...
Но была еще одна тайна - тайна возможностей. Ее, "пешки", боевых возможностей, его, Комлева, летных возможностей.
Казалось бы, она доступна, открыта ему, летчику, эта тайна неба, где все происходит без свидетелей, но в действительности, при всем его желании, он с трудом мог представить себя за штурвалом новинки, созданной, как выяснилось, в том же КБ, откуда вышел легендарный моноплан для чкаловского прыжка через полюс.
Встречать "девятку", видеть ее после кратких утренних сводок Совинформбюро, смахивать с нее тряпочкой пыль, проходясь от "дутика", хвостового колеса, до винтов, было приятнейшим занятием Комлева. Над шасси черной краской пущен пунктир - вспомогательная, подсобная для летчика метка. Черным по голубому. В одном месте краска сгустилась, потекла, нарушив строгость вертикали, но кто-то от руки - это видно, - вручную тонкой кисточкой покрыл подтек. Комлев ногтем сколупнул дегтярную каплю, засохшую под голубенькой коркой; радостно было ему находить такие следы чужого участия, чужих забот на теле "пешки"...
Он свыкался понемногу со своим положением, обходился без товарищей, без их привычной помощи и поддержки; сам подхватывал парашют капитана и тащил его со склада к "девятке" (как в его экипаже делал это стрелок-радист), разузнавал, нет ли писем Крупенину, спешил первым встретить летчика, порадовать треугольничком из тыла...
Однажды экипаж "девятки" был поднят по тревоге, поднят из-за обеденного стола, - как ветром сдуло капитана Крупенина. Борщ на троих какое-то время дымил, не тронутый, как случалось, когда завязавшийся над аэродромом воздушный бой требовал взлета всех наличных истребителей; они вскорости возвращались, продолжая обед, и стыла в неприкосновенности тарелка товарища, которому не повезло... Истекло время разведки, стемнело, столовая закрылась - "пешка" не вернулась, и Комлев снова видел, как пригибает головы короткая и страшная весть, как она разводит, разобщает людей, какое воцаряется молчание...
"Лучше бы они ко мне не садились, - всхлипывала официантка. - Теперь все будут меня избегать, но ведь я не виновата, правда?"
Ночью пришло сообщение, что Крупенин вынужденно приземлился на яйле: не хватило горючего.
Прилетев, капитан снова взялся за Кузю.
Вздыхал:
- Жить захочет - сядет...
- Один мотор в руке или два - разница, - осторожно посочувствовал ему Комлев, понимая, что его собственное беспросветное положение не изменится, если сам он не переступит порог, которого в жизни еще не перешагивал: если сам не станет просить за себя.
- Другой обзор, другой горизонт, - продолжал Комлев рассудительно.. Все другое... Крутящий момент винтов, - нажимал он на профессиональные тонкости, на специфику двухмоторной машины, будто бы ею одной озабоченный. Пока приноровишься...
- Долга песня, долга... Он в конечном-то счете сядет. Сядет... Но все натерпятся такого страху, что на разведку пошлют - кого? - Крупенин характерным для него образом поджал губы. - Опять же товарища капитана Крупенина.
- А если рискнуть... товарищем лейтенантом? - через силу сказал Комлев, смягчая резкость стопроцентвого почти отказа тем, что поименовал себя в третьем лице.
- Дать тебе один полетик?
- Четыре, - выговорил Комлев тихо. Господи, к чему война не принудит человека: Комлев клянчил, с гримасой, в которой можно было распознать и улыбку. - Для ровного счета - пять.
- Слушай, что врут про тебя, а что правда?.. Ты, собственно, откуда?..
"Пустить слезу? - ободрился маленьким своим успехом лейтенант. Разжалобить? Дескать, мать-старушка, семеро по лавкам плачут? А в Старом Крыму базар недорогой, собрал гостинец... - У него бы это получилось, он чувствовал себя способным искушать. - О яблоках, о Симе, разумеется, ни звука".
- Товарищ капитан, машина секретная! - бесом вырос между ними воентехник Урпалов.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

загрузка...