ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Он взялся за гребень. Парикмахер, наезжавший в полк, его не заставал, - то он на вынужденной посадке, то на излечении, и после месяцев дикого, не укрощенного ножницами роста, его гриве впору был скребок из конюшни племсовхоза. Конон-Рыжий раздобыл ему "царев гребень", как он сказал. Под напором "царевых" зубцов чуприна Бориса трещала и посверкивала, лицо было сосредоточенно-мученическим. Увы, предчувствия его не обманули: Раиса скользнула по его подвеске безучастно; скользнула, направилась к дальнему гвоздочку, повесила его куртку. Не сводя с нее глаз, он упорно прочесывал свои лохмы. Тесного пространства, трех-четырех шагов по щелястому полу хватило Раисе, чтобы выявилась ее схваченная офицерским ремнем фигура. При таком умении, при такой поступи - обо что же она споткнулась? Споткнулась, стройность ее утратилась. На одной ноге она была студенточка, сбившая каблук, и балансировала... могла ухватить его руку, опереться о его плечо... не сделала этого.
Ей помогла стена.
Она подняла на Бориса виноватое лицо.
Дар Конон-Рыжего хрустнул в его волосах.
...Каганец на столе не горел, комнату освещала луна. По углам, на скамье вдоль окон мерцали самокрутки.
- Инициатива из Силаева так и прет, - услыхал Борис. - Смотри, Силаев, кто проявляет инициативу, от нее же страдает.
- По себе судите, товарищ лейтенант? - ответил он в темноту, узнав Тертышного.
- А как же! - Тертышный помолчал. - Раечка пообещала мне трофейный плексиглас. Остатки "месса", которого сегодня завалили. - Он говорил громко. Борис представил, как высматривает Тертышный в темноте и находит, угадывает слушателей, принимающих все это за чистую монету, как будто Тертышный в самом деле решал сегодня плачевную участь "мессера" ("мэсса", говорил Тертышный).
"Я чего-то недопонял, - подумал Борис. - Или, может быть, не в курсе?"
- Давай без званий: "Виктор - Боря", понял? - в свойском тоне предложил ему Тертышный. Борис, открывший было рот, смолчал.
- Вы не знаете нашего старшего лейтенанта, - сказала Раиса, - Скряга. Кащей. Запру, говорит, всех на замок, а не поможет, так сам под дверью растянусь... Да, правда, он такой, - глянула она на Тертышного, его посвящая в трудности своего положения, с ним делясь.
- А я и рукоятки из плексика сам набираю, - продолжал лейтенант разговор с Раисой, прерванный приходом Силаева, и нацеживая из фляги свекольный самогон. - По капле на нос... За кавалеров...
- Каких кавалеров?
Борису послышалась игривость в голосе Раисы.
- За новых. За новых кавалеров. "Ну, нет", - обмер от наглости Тертышного Силаев, отказываясь от своей доли спиртного.
- Нам с Раечкой больше достанется, - охотно принял его жертву Виктор.
- Не много ли будет? - Не осевшая еще досада дневных мытарств с Тертышным так и подмывала Силаева сказать лейтенанту, что он думает о его способности походя жениться и без зазрения совести закатываться в общежитие трофбатчиц в качестве "нового кавалера" - Раисы, разумеется.
Вместо этого Силаев заявил:
- Таганрогскую баржу записал на свой счет, теперь "мессера"?..
- Идите! - придвинулся к нему Тертышный, широкой, жаркой, как в капонире, грудью. - Идите отсюда, младший лейтенант!
- Почему это я - "идите"?
- Он непокорный, Витя, - предостерегающе сказала Раиса.
Ее заступничество было успокоительным, но в сравнении с его ожиданиями, - таким осторожным, таким нерешительным. "Лучше бы ты не вмешивалась, подумал Борис, сдерживаясь. - Лучше бы ты молчала..."
Он медленно поднялся, хлопнул дверью.
Ранний холод, дохнув Силаеву на сердце, вызвал боль; он понимал, что мягкий, утренний свет, грезившийся ему, покой и солнце после дождя несбыточны, с новой силой охватила его тоска по теплу и участию - так тягостно без них, что можно задохнуться.
Мимо крыльца хлюпали по грязи солдаты; стены домика поскрипывали, звенели оконные стекла - в брешь, пробитую днем, входили танки, сокращая километры до Крыма, до Севастополя, стоявшего над морем еще под знаком свастики.
Держат ли войска оборону, идут ли вперед, обязательно откроется населенный пункт-твердыня, высотка-бастион, какой-нибудь разъезд, в названии которого сольется столько, что уже нет нужды называть весь фронт, а достаточно, к примеру, сказать: Абганерово (Питомник, Рынок, Гумрак), чтобы тот же Комлев представил себе весь Сталинград. Миус в памяти Силаева остался Саур-Могилой, Донбасс для Братухи - высота 43,1... Такие деревеньки, станции, высотки - за спиной, на пути, который пройден.
Но вот 4-й Украинский фронт, развернув свои армии к югу, изготовляясь к удару, навис над Крымом. Как бы приняв сторону капитана Комлева в его споре с командиром полка, командующий 8-й воздушной армией генерал-лейтенант Хрюкин организовал выезд ведущих групп, их заместителей на передний край для изучения немецкой обороны, для выбора путей подхода и атаки целей. Комлев повстречал при этом командира пехотного полка майора Епифанцева. "Наш боевой друг, - представил Епифанцев летчика своим комбатам. - Помогал освобождать высотку на Молочной, когда вас еще не было... А вообще-то мы с ним со Сталинграда. Теперь хорошо бы встретиться уже на курортах", - пошутил Епифанцев, тихий, несуетливый, сосредоточенный на том, что ожидало полк, его молодых комбатов. Летчик-истребитель капитан Аликин, возвратившись из поездки, рассказывал товарищам о странном, вращавшемся на высотке вблизи передовой засекреченном фургоне, куда он был допущен в порядке исключения ("Пусть летчик повертится вместе с оператором, голова небось привычная, не закружится") - таким-то образом получил Аликин представление о первом экземпляре радиолокационной установки "Редут", поступившей в распоряжение командующего 8-й воздушной армии. Антенны "Редута" нацеливались па яйлу, чтобы с началом фронтовой операции блокировать бомбардировщиков противника, заблаговременно оповещая о них и наводя наших истребителей...
Под прикрытием снежных зарядов, налетавших той зимой на Таврию, воздушная разведка зондировала аэродромную сеть, средства ПВО, вражеские укрепления в глубине полуострова, отмечая попутно, как быстро возводятся на нашей размытой дождями и снегом стороне транспортные магистрали для подвоза горючего и боеприпасов, понтонные мосты - предвестники наступления. Сведенное к одному масштабу и склеенные воздушные снимки сложились в наглядный лист, карту, которой пожелал воспользоваться, планируя операцию, командующий фронтом генерал Толбухин, для чего карта была перенесена в столовую и разложена на полу, поскольку в хатке разведотдела она не умещалась.
При всем старании разведок, усиленных средствами радиолокации, будущее крымского театра, то есть ход, развитие близкого наступления, пребывало в неизвестности; но для тех, кто, подобно Конон-Рыжему, защищал в сорок втором году Севастополь и теперь с боями снова шел к нему, драма последних дней обороны навсегда связалась с крутыми обрывами херсонесского маяка, и они наперед знали: где грянет бой, где будет сеча, так это под Херсонесом.
Свежим апрельским утром среди канистр и козелков авиационного табора, возникшего в двадцати минутах лета от узкого перешейка, ведущего в Крым, обсуждался вопрос: кому поручат разведать цели боем? Комлеву? Кравцову? Карачуну?
Удачное начало полдела откачало.
Под станицей Акимовкой, на железнодорожном перегоне, где зениток, казалось бы, не густо, Комлев в один вылет потерял три экипажа, шесть человек. Полк воспринял ЧП болезненно, парторг Урпалов, поднял вопрос о привлечении капитана к ответственности, майор Крупенин его не поддержал. "Не пороть горячку, - сказал он. - Случай сложный, надо разобраться..." По сигналу снизу рядить о трудном деле взялась дивизионная парткомиссия. "Скажите прямо, почему вы безграмотно управляетесь с группой? - навалился на Комлева подполковник, председатель комиссии. - Возомнили о себе? Все превзошли?" Комлев, понятно, закусил удила, разговор пошел круто.
Короче, кандидатура капитана - под сомнением.
Из штабной землянки, где все решается, первым выходит Комлев.
Поднимается по дощатым, врезанным в грунт ступеням, как на эшафот, ни на кого не смотрит.
Все тот же реглан на нем, некогда черепичного цвета, а сейчас белесый. Так же сдвинута на немецкий манер, к пупку, кобура с пистолетом, перекроенная Комлевым вручную после прыжка с парашютом над Ятранью и с той поры, - без малого три года, - летчика не отвлекавшая.
Ветрено.
Сквозь холодные просветы в облаках проглядывает солнце.
"А там?"
Там, в Крыму, над целью?
Комлев щурится. При ясном небе поутру левый разворот не выгоден: солнце ослепит, прикроет "фоккеров". В сухих, жестковатых морщинах возле глаз капитана - сомнения выбора. На первый случай кончить все одним ударом? Отбомбиться с разворота?
Пустынное поле обнесено капонирами. Далекий грейдер за ними, телеграфные столбы без проводки - все, от чего он в этот момент отрешился, и что, скользнув под крылом, останется на земле, как три года назад...
Собравшиеся возле КП смотрят Комлеву вслед: вернется?
Кто знает.
Ни о ком нельзя сказать наверняка: вернется.
Двести вылетов на боевом счету Дмитрия Сергеевича.
В день этого редчайшего для штурмовой авиации события на хвост его ИЛа с помощью заготовленной трафаретки легла неправдоподобная цифра "200", а на коническом борту усилиями тех же полковых живописцев воспарила, раскинув черные крылья, когтистая птица с мощным клювом, и второй, после "Ивана Грозного", самолет получил персональное имя: "Орлица".
"Орлица" Героя Советского Союза капитана Комлева. И о таком летчике, как он, нельзя сказать определенно: вернется. Сказать-то, собственно, нетрудно, - сам капитан этого не знает. Смерть его пониманию не поддается; у него чутье на опасность, он ее осязает, в мгновение ока схватывая, что, например, небо по курсу, загодя, до появления штурмовиков насыщенное темными разрывами крупнокалиберных снарядов - это, чаще всего, мера устрашения. В черные купы зенитных разрывов действительно входить жутковато, на то и расчет, на слабонервных расчет, процент же попаданий невелик, а, напротив, немота, молчание "эрликонов" в момент, когда ИЛы сваливаются в атаку, крайне опасно, пауза выдает предварительную пристреленность стволов по высоте. Зенитчики, припав к прицелам, ждут, чтобы открыть огонь на поражение ИЛов, тут своевременно "нужна нога"... Смерть жадна, ненасытна, витает над головой, и нет от нее защиты, но смерть - это то, что бывает с другими. Ее обиталище на войне - неизвестность. И ухищрения, к которым прибегает Дмитрий Сергеевич, давая повод видеть в нем командира-новатора, сводятся, в сущности, к одному: к настойчивой попытке предугадать первый залп зенитки, первый удар немецкого истребителя. Сорвать покров неизвестности, обнажить врага, его умысел, самому напасть. Три года ведет он эту борьбу. Мерцают вспышки высшего подъема, безграничной веры в себя, восторженного сознания торжества, превосходства над вражеской силой, - мерцают, и вновь он унижен безбрежной тьмой ожидания, ничего в запас, кроме вещего "вынесет", не оставляющий. Напряжение сил предельно, борьба идет не на равных, исход ее каждый раз - неизвестность.
Южный ветер задувает над степью, катит прошлогодние сухие травы, взметает пыль. Ветер порывист, сух, ни близости моря в нем, ни ароматов весеннего цветения. Вернулся, думает Комлев, подставляя ветру лицо. Крым, вспоминает он свой уход из лесопосадки, свежие, тонкие, без примеси тавота, запахи "кандиль-синапа". В Куделиху за три года ни разу не занесло, в Крым же явился вторично, - война, у войны свои дороги. Во тьме теряются, горем дымятся фронтовые дороги, а все-таки не поддаются, выправляют свои судьбы люди. Вчера уполномоченный особого отдела напомнил записку, еще летом пересланную в полк: "Передайте нашим, Столяров жив". Теперь другая весточка: среди бойцов, удравших из плена и действующих в отряде крымских партизан, находится летчик по фамилии Столяров... Не наш ли, не Женя?
Выспаться бы. Вымыть голову, сменить белье, растянуться на свежей простыне, как в доме парня, погибшего под Акимовкой, когда гоняли машины, и мать парня, усталая, добрая женщина, сбилась с ног, только бы угодить командиру ее сыночка.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

загрузка...