ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Так себя приструнивал. Осенние ночные ветры уже студили степь, к полудню ветер стихал, воздух теплел, смягчался, продлевая лето. Он, бывало, жмурился под солнцем, как выползший из потемок к свету. Распускал свою потертую хлопчатобумажную схиму, оголял плечи... осторожно пробовал спину. Сгибал, разгибал... боль совсем отошла, полная свобода движений.
Он блаженствовал, отдыхая от боли, вслушиваясь, как проникает в него тепло, как пульсируют жилочки.
"Пешим - по-летному" - осадили его разведчики. После всего, что пережито, что пытался сделать... Ни самолета, ни места в боевом расчете, ни твердого жилья. Один.
Несколько дней назад появился здесь экипаж "девятки", экипаж приданного эскадрилье скоростного бомбардировщика под хвостовым номером "9", с летчиком капитаном Крупениным во главе. Казалось, он для того появился, чтобы подчеркнуть сиротливое положение Комлева. Стрелок-радист с "девятки" в столовой предупреждал: "Дежурный, оставьте расход на моего командира!" Штурман с "девятки" ставил синоптиков в известность: "Летчик устал, отдыхает, я за него!.." Комлев - без экипажа, без штурмана и стрелка-радиста. Их отсутствие в самом деле было чувствительно. Заботы, которых он знать но знал, - от получения сухпайка, мыла в банный день, до знания ходов, какие необходимы в БАО, чтобы получить сносное жилье, то есть все, от чего летчика заведомо освобождают штурман и стрелок, лежало теперь на нем одном.
И куда бедному крестьянину податься?
В разведэскадрилье на близкое будущее - никаких надежд.
Парк бомбардировщиков СБ поизносился, последнее отняла Одесса, разведку выполняли истребители, и главным образом "девятка" капитана Крупенина; среди латаных, штукованных колымаг, доживавших свой век в степном Крыму, пришелица "девятка" возвышалась царственно, старший воентехник, работавший на ней, объяснения по новинке давал неохотно, опасаясь сболтнуть лишнее, цедил: "Все управление на кнопках, одних электромоторчиков - восемнадцать штук..."
Комлев держался особняком.
Претензий не заявлял, ни перед кем не заискивал.
Недели через две ему предложили связной ПО-2.
Он согласился.
Развозил по Крыму командиров связи, корреспондентов в штатском и военных, забрасывал на "точки" московские газеты, запчасти из мастерских, изредка ходил в сторону Сиваша на разведку погоды.
В остальном он был предоставлен самому себе, и передышка на юге его понемногу завораживала.
В селении Старый Крым увидел Комлев яблоневый сад, похожий на дубовую рощу.
Стволы диковинных в два обхвата яблонь тянулись до неба, и ветви их сгибались под тяжестью плода, в названии сорта - шелест седых времен: "кандиль-синап"... Базарчик в Старом Крыму не людный, но все-таки южный, в слабых, но все-таки красках, беззаботный и щедрый. Черные пчелы приникали к сочащейся плоти пышных персиков сладострастно, с прилавка улыбнулась Комлеву россыпь тыквенного семени. Каленые тыквенные семечки, замешанные на патоке ах! Комлев себе в удовольствии не отказал, отвел душу.
Сад, старательно взрыхленный и политый, азарт не прижимистой, бойкой торговли, семя с патокой - домашняя услада, возвращали Дмитрия к родной Куделихе.
На двадцать третьем году жизни он вспоминал, как старец: чем отдаленней событие, тем оно ярче. Ему вспоминалось детство. Теплая крынка с молоком на столе, он клонит ее на себя, опиваясь, пока в гулких стенках не блеснет темное дно; лошадиная морда в пене, желтые зубы, по-собачьи клацнувшие над самой его макушкой, долгий, живучий страх перед ними и перед звоном бубенца. Свадьба дяди Трофима. Трошка, скинув новенькие "скороходы" со шнуровкой и засучив по колена штаны, мчится с кем-то взапуски, сверкая белыми пятками по сочной луговине, а бабы, весело повизгивая, срамят мужиков бесстыдниками...
Но своим канунам война дает особый свет: сгущает тени, казнит иллюзии, заботливо принаряжая все, что осталось позади надеждой, - даже с короткой дистанции, отделяющей крымский август от июня...
Сима.
После семнадцати дней боев, после Умани, после переправы через Ятрань, где его сбили, в желаниях Комлева появилась определенность: Сима. Определенность, нетерпеливость, временами какая-то взвинченность.
Помнит ли Сима его?
Ведь они, можно считать, незнакомы...
Из всех имен, с которыми он мог бы и хотел связать свои надежды, свое будущее, сейчас осталось это одно, и память с готовностью ему помогала: знакомы! До Горького плавали на пароходе - раз. В том же Горьком, в полуподвальчике магазина "Рыболов-спортсмен", вместе делали покупки - два. Причем, каленые крючки ходовых размеров из колючей россыпи на прилавке выбирал он, а Сима вторила ему, как обезьянка, говоря продавцу: "И мне!", "И мне!", и только грузила выбирала сама (покупных грузил Комлев не признает). Наконец, поминки по дяде Трофиму. Захмелев, он облегчал себе душу горячим чаем, а она, Сима, оказавшись рядом, заботливо дула ему на блюдечко, чтобы он не ожегся.
Ни единого слова они не сказали друг другу, но знакомы были.
Только бы она отозвалась.
Ему пришла на ум посылка - ведь он в Крыму...
Итак - посылка.
Каптенармус БАО за два ведра "кандиля" достал ему тару нужных размеров, он продумал и написал Симе письмо - в меру обстоятельное, с учетом эффекта, который могут произвести дары юга, и опасности быть неверно понятым, и на своем ПО-2, на своей "этажерке", как с давних пор зовут у нас коробчатого вида самолеты, наторил дорожку в Старый Крым, в яблоневый сад, похожий на дубовую рощу...
...Остывая после торопливой погрузки яблок и предвкушая быстрое возвращение восвояси над еще. не прогретой, без марева и болтанки степью, он рулил на "кукурузнике" по знакомой, ровной полоске, чтобы развернуться против ветра и взлететь. Всходившее солнце мягко играло на тугой, глянцевитой обшивке нижнего крыла, и вдруг она лопнула, вспоролась наискосок, обнажив белесую изнанку. Комлев ошалело глядел на прореху, не понимая: откуда здесь взялся кустарник, проткнувший плоскость?.. Дохнуло жаром, чем-то брызнуло в лицо, и сверху по наклонной стойке рыжим зверем кинулся в кабину горящий бензин.
Комлев кубарем выкатился из кабины, успевая заметить, как, выправляя строй, согласно кренятся к перелеску два "мессера".
Быстро, радостно, с нетерпеливым потрескиванием сглатывал огонь упругую парусину, обнажая хрупкий остов машины из растяжек и проволочек... Рвануло бак.
Просвистели, осыпая искры, головешки, шрапнелью разлетелись яблоки...
"Зажгли походя, короткой очередью", - запоздало подумал Комлев о "мессерах".
Поднял яблоко, надкусил его, с отвращением выплюнул.
Самолет - в дым, летчик - невредим, весь нежный груз, заботливо им отобранный и уложенный, испекся, получив какой-то мерзкий привкус...
"Лучше бы мне разбиться в тумане, - думал Комлев, идя от пожарища прочь, кляня день, когда его спровадили из боевого полка в Крым, в разведэскадрилью. - Лучше бы в нем погореть, в тумане, чем на яблоках". Ведь, как ни крути, погорел-то он на яблоках, на "кандиле"...
К полудню он вышел на базовый аэродром; впереди, в лесопосадке, открывалась стоянка разведэскадрильи, где ждали его доклада, его объяснений.
- Товарищ лейтенант!
Комлев оглянулся - дюжий молодец перед ним. Сумрачная складка от переносицы кверху через красноватый лоб, тяжелые скулы... Конон-Рыжий! Степан!.. Старшина, однополчанин, собрат по Раве-Русской.
- Я, товарищ лейтенант, - улыбнулся Степан, замедляя шаг, но не останавливаясь.
В группе летчиков он направлялся к "р-пятым". Комлев сейчас же уловил выражение отрешенности на землистых лицах; так обычно бывают замкнуты, углублены в себя летчики, получившие задание. Задерживаться, откалываться от своих Степан не мог, Комлев к нему подстроился.
- В Одессу, в Одессу, - негромко подтвердил Конон-Рыжий - воздушный стрелок, перенявший привычку своих командиров называть цель приглушенно. Заходим с моря, чтобы не подловили, - доверительно продолжил он, и в его голосе Комлев уловил сомнение - оправдает ли себя уловка, на которую они пустились: выход на Одессу с моря.
- Приласкали, что ли? - пригляделся старшина к его комбинезону.
- А!.. - махнул рукой Комлев, дескать, чего там... Времени на разговор не оставалось.
- Кого-нибудь из наших встретил? - спросил Комлев.
- Нину помните? Жену мою?..
- Конечно! - наобум ответил Комлев, подчиняясь спешке. - Конечно! повторил он, вспомнив маленькую женщину, появившуюся у них в гарнизоне и родившую перед войной.
- Обворовали ее!.. Обобрали дочиста!.. Добралась с малой до Феодосии, и дома - представляете, товарищ лейтенант?!. Осталась в чем была. Я говорю майору, рядом же, дайте увольнение на сутки, на полсуток! Одна с ребенком, попутным рейсом нагоню, а он: за юбку держишься! Не перестроился! Ты о тех подумай, кто в Одессе, Одессу надо спасать!..
Так, торопясь, дошли они до "р-пятого" под хвостовым номером "20".
- С "двадцаткой" не расстаешься? - спросил Комлев.
- Не изменил, товарищ лейтенант, - "двадцатка". - Степан набрасывал на плечи парашют, памятливость Комлева в такой момент была ему приятна...
Раздалось: "Запускай моторы!"
- Товарищ лейтенант, как Киев? - прервал свои приготовления старшина.
Газеты о Киеве молчали.
Степан глядел на Комлева как на посвященного в грозный ход событий, сроки и конечный результат которых обсуждались всеми; должно быть, старшина посчитал, будто он, Комлев, работает в том районе или как-то иначе связан с Киевом.
- Я думаю, Киев стоит, - выдавил из себя Комлев.
...Осела поднятая деревянными винтами пыль, и след "р-пятых" простыл в белесом небе, а Комлев все брел на свою стоянку... медленно, словно бы одолевая напор моторов, дунувших ему в грудь при старте на осажденную Одессу, словно бы мешал ему глядеть вперед и выбирать дорогу едкий, сладковатый, с примесью печеного яблока дымок, курившийся в степи над его "этажеркой", - знак дальнейшей участи лейтенанта Дмитрия Комлева, ставшего теперь и "безлошадным", и погорельцем...
В лесопосадке, когда он до нее дошел, звенели бидоны, мелькали ящики, плыли стремянки: разведэскадрилья основными силами срочно выбиралась в Севастополь, на Куликово поле, оставляя на обжитой в стопном Крыму площадке небольшую группу.
Командир эскадрильи слушал сбивчивый доклад лейтенанта, опустив тяжеловатые веки, воротил голову в сторону. Сквозь пергамент опущенных век проступал рельеф его крупных глазных яблок, настороженно ходивших.
- Бог шельму метит, - сурово сказал командир.
Комлев струхнул: прозорлив командир!
Однако выждал, и хорошо сделал! Возмездие обещалось "мессерам".
Посулив бандитам кару, командир как бы позолотил пилюлю, предназначенную собственно лейтенанту:
- Останешься караульным начальником. Будешь охранять самолетные стоянки.
Вместо пистолета, оборвавшегося при вынужденном прыжке под Ятранью, Комлеву выдали винтовку образца 1891 - 1930 годов. С этой винтовкой на плече он обходил вверенные ему посты. Встречал "девятку": она после работы заруливала на свое место, покачивая двуперым задом. Он останавливался, подолгу на нее глядел.
Необычной делали машину хвост и нос: передняя кабина, напоминая карандашный наконечник, с некоторой задорностью приподнималась к небу в бликах плексигласа и дюраля. Хвост же, расщепленный надвое, напротив, тяготел к земле. Как бы припадал к ней, сообщая силуэту самолета затаенную готовность к прыжку.
Первым из ее загадочной утробы обычно выныривал третий член экипажа, располагавшийся в хвосте. Шлемофон не по размеру, сдвинут набок, в руках наготове - пук ветоши. Как заботливый папаша укромным жестом вытирает нос сыночку, выведенному на люди, так и он: смахивал, не задерживаясь, проступавшие на голубых капотах рыжие подтеки масла, отойдя для лучшего обзора в сторону, вглядывался: нет ли пробоины? Это был техник звена, звеньевой, старший воентехник Урпалов, летавший иногда вместо стрелка-радиста. За ним, по откидной рифленой лесенке, сходил штурман. Последним - летчик, командир экипажа. Летчик устало стягивал шлемофон, бритый череп и плотная фигура придавали ему сходство с инженером-футболистом из кинофильма "Вратарь".
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

загрузка...