ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Старался, да не смог, и вот, в прямое продолжение разговора, с единственной целью - дискредитировать командующего Хрюкина, обезопасить полковника от возможной критики, состряпана шифровка...
Хрюкин и рта не успел открыть, чтобы сказать об этом, как последовал второй удар. "Почему саботируешь указание о поддержке пехоты? - спросил член Военного совета. Он не кричал, это действовало угнетающе. - Всеми наличными силами, без ссылки на объективщину?.." - "Всеми, товарищ член Военного совета! - заверил Хрюкин, чуя, как уходит почва из-под ног. - Ни на что невзирая!" - "Читай! - Коротким движением член Военного совета двинул по столу листок служебного бланка. - Читай подчеркнутое!.." Жирным красным карандашом были выделены строки: "Командир полка майор Крупенин: "Посылка экипажей ПЕ-2 в пекло без прикрытия - безрассудство... обрекает летчиков... не дает боевого результата..." - Командир полка - твой?" - "Мой". "Разберись немедленно, лично, утром доложи... К этому, - он показал московскую шифровку, - вернемся..."
...Рассвет был уже близок, но тьма над страдавшей степью не редела, словно бы продлевая бойцам передышку, когда, спеша воспользоваться этим коротким часом, с грейдера, урчащего техникой, сошел и быстро направился к аэродромной стоянке бомбардировочного полка генерал Хрюкин. За ним, припадая на раненую ногу, ковылял майор Крупенин.
- Твой? - громко, отрывисто спрашивал Хрюкин, различая во тьме силуэт самолета и останавливаясь.
- Ремонту не подлежит, - отвечал ему майор, по инерции прошагивая вперед. - Не подлежит... Заменяют мотор... Эта - в строю...
- "Кадр, ценный в боевом отношении!.." - презрительно и непонятно выговаривал ему Хрюкин. Командир бомбардировочного полка, с трудом за ним поспешая, не понимал причин нараставшего гнева.
- Нет заместителя?.. Погиб?.. - гремел Хрюкин, быстро двигаясь, держа Крупенина на удалении, сбоку от себя. - И ты погибнешь!.. Не грози!.. Как собака погибнешь!..
При этих словах Крупенин остановился, оторопело и почтительно, и уже Хрюкин, пройдя вперед, возвратился, всматриваясь в лицо майора.
- Почему саботируешь мое указание? Ждешь подношения на блюдечке? Нет у меня истребителей прикрытия, прямо тебе говорю. Для "пешек" у меня истребителей: сегодня нет. И нечего язык распускать, зарабатывать дешевую популярность.
- Не было этого, товарищ генерал!
- Было!.. Было!.. Поворачиваться надо, соображать, господи, что за темень на мою голову, что за бестолочь! Ожегся на молоке, дует на воду. Нет условий нанести бомбоудар группой, не дают подняться, жгут на взлете - так действуй одиночками. Фронт двести верст, работа одна, на пехоту, другой задачи нет. Наносить удар, не считаясь ни с чем, днем и ночью...
- Пикировщики ПЕ-2 ночью не воюют, смею сказать...
- Не смеешь!.. Воюют же!.. Воюют!.. При этом командиры шевелят мозгами, ищут, выклеивают кабину изнутри черной фотобумагой, чтобы летчика не слепило, и бомбят с горизонта... За Россию биться надо, биться!.. Я с вашей мерехлюндией покончу, дух ее вышибу!.. Сдать дела начальнику штаба! Начальника штаба - ко мне!..
- Если заслужил... считаю долгом предупредить... через день полка не...
- Не будет!.. Костьми ляжет, а приказ выполнит!.. Они двигались в потемках к тому месту, где собирались к отъезду люди полка.
- Что за народ? Построить!
Человек пятнадцать образовали нестройную шеренгу.
- Товарищи пикировщики, прикрытия у меня нет, - обратился к строю Хрюкин. - У меня сегодня нет прикрытия для вас, прикрытия для переднего края. В результате мы теряем экипажи, дорогостоящую технику ПЕ-2. Два экипажа за вылет, четыре, как вчера у вас, а то и семь... Тяжело. Всем тяжело. Но если мы сейчас не поддержим с воздуха пехоту, враг ворвется на улицы города, ничего не щадя. Ваш командир - трава, гнется, он снят, пойдет под суд, ибо поймите: пехота изнурена. Ее необходимо поддержать всем возможным и невозможным... Чьи самолеты? - перебил себя Хрюкин, высмотрев на одной линейке с поджарыми "пешками" троицу "горбатых" ИЛ-2.
- Залетные, - выдавил из себя Крупенин, Начальник штаба, за которым было послано, не появлялся.
- Залетный - гость на свадьбе, или у вас уже отсутствует элементарный порядок?
- Самолеты штурмового авиаполка, отбывшего в тыл... не могу знать...
- Стоянка ваша? Командир обязан знать, если он командир!..
- Товарищ генерал, прикрыть пехоту, понятно, а на чем? - спросил Комлев.
Обращение летчика было неуставным - из строя, но с такой трезвостью и болью прозвучало в нем главное, нерешенное, что генерал на эту частность не отвлекся.
- На этих "горбатых", больше не на чем, - закончил Комлев неожиданное для него самого вмешательство в объяснение двух старших командиров.
- То есть? Прикрыть передний край ИЛами? - на лету сформулировал идею Хрюкин. - Летчики, шаг вперед... Из шеренги выступило четверо.
- На три самолета четыре кандидата. Сразу получается переизбыток... Что же, отдельные штурмовики бросаются за "юнкерсами", преследуют, не дают им спуску, - рассуждал Хрюкин вслух. - Такие факты на нашем участке отмечены. Одноместный ИЛ1 в роли истребителя...
- В тяжелой роли истребителя, - поддакнул Крупенин.
- Но ведь нет "спарки"! - сказал Хрюкин, оставляя без внимания реплику майора. - Чтобы сесть на боевой ИЛ, освоить его, нужна "спарка"...
Война ставила Комлева в такое положение; нечто подобное в его жизни уже происходило...
- Нужен летчик-инструктор, - сказал Комлев.
- И "спарка"! - зыркнул в его сторону, в дальний конец шеренги генерал.
- "Спарка" не обязательна. Можно без нее, без "спарки". Летчик жить захочет - сядет.
Повторялась прошлогодняя история с "девяткой" в Крыму - с той разницей, однако, что штурмовик ИЛ-2, на который он сам напросился, вызвался, одноместный самолет, нет на нем подсобного штурманского креслица, чтобы присесть да перенять, как пилотировать незнакомую машину; но вместе с ожесточением, достигшим предела, когда человек идет на все, только бы поступить в согласии с совестью, за год войны развилось в Комлеве умение прибегнуть к чужому опыту, нигде не описанному, печатно не закрепленному, но как бы разлитому в дымном воздухе фронтовых дорог, уводящих армию в глубь России, что и позволяло выходить, выворачиваться из любого положения. Так, в сердцах произнесенная и занозой в нем сидевшая несправедливая тирада Урпалова, будто на штурмовиках ИЛ-2 в случае нужды обходятся без "спарки", что истине не отвечало, - этот злой упрек, уточнившись со временем слухами и боевой практикой (поступком того же Миши Клюева, вывезшего к Пологам двух своих последних пассажиров), подсказал теперь Комлеву выход: усадить инструктора в грузовой отсек ИЛ-2. Инструктор устроится там, позади летчика, за его кабиной, сквозь щелочку все увидит и подскажет, что надо...
"Грубо игнорирует... самовольно... вопреки..." - думал о своем генерал, слушая летчика. Высшее звено, командующие армиями - в поле зрения Верховного. Ответ Москвы может быть убийственным. Уничтожающим. Ждать, как все повернется? Но не сложа руки! Делать то единственное, что он обязан. Четверо вызвались, четверо вышли из строя? Двоих оставить здесь, в армии. Как закоперщиков, проявивших инициативу...
Да, понял Комлев, об этой щелочке, разрешающей проблему "спарки", обучения на одноместном ИЛе в полевых условиях, генерал не знал. Почувствовав свое преимущество перед ним, летчик успокоился.
- Есть такой опыт, - уверенно сказал он.
- Будет вам инструктор, - отозвался Хрюкин. Так осуществил Дмитрий Комлев созревшее в ночь решение остаться под Сталинградом.
Так распорядился он своей судьбой, навсегда покинув бомбардировщик ПЕ-2, "пешку", свой боевой экипаж.
В штурмовой авиационный полк, на самолет ИЛ-2, Комлев пришел командиром эскадрильи.
Мотаются, как черти, вплотную, теснят бортом, две пушки, три пулемета в бок! - кричал, взмахивая руками, Комлев, не слыша собственного ликования, не замечая, как угрюмо дожидаются механики, чтобы он, новый комэска, объяснил им, наконец, где их летчики, их экипажи, час назад поднявшиеся с ним на Абганерово.
Подошел механик из братского полка. Худой, длинный, на голову выше собравшихся, темные от моторного масла руки торчат из рукавов короткой гимнастерки, как у Пата.
- Какие-то "мессера" полинялые, выцветшие, сжелта, - возбужденно, на всю стоянку, оглашал свои впечатления Комлев. - А зоба вот такие, спесивые. - Он показал, какие у "мессеров" зоба.
- А где Тертышный? - спросил механик из братского полка.
- И никакой острастки! - Комлев его не слышал. - Никакой!.. Въедается, как клещ, пока очередь не всадит - не отвалит, а скорости-то нет, куда?
- А Тертышный? - громче повторил механик.
- Какой Тертышный? Понятия не имею о Тертышном!
- Да ведь он с вами летал, товарищ старший лейтенант... потеряли?
- Кого?
- Моего командира, лейтенанта Тертышного? Его в вашу группу четвертым поставили...
- Я не знал, что он - Тертышный... Я его в лицо не видел. Мне его на ходу подкинули, в последний момент, перед выруливанием...
- Ну? - спросил механик, не договаривая и без того ясного: что с ним? Где он?
Комлев уставился на механика, не зная, что сказать; подъехала полуторка с завтраком, он двинулся к ней поспешно, торопливо, как будто повариха, сидевшая среди термосов, могла помочь ему с ответом.
- Гуляш, товарищ старший лейтенант? - предложила повариха Комлеву.
- Пить!
- Мясо свежее, с подливой...
- Верблюжатина?
- Баранина. Попробуйте, хороший гуляш.
- В глотку ничего не лезет.
- Самолет-то ваш, говорят, "Иван Грозный"? Грозному надо хорошо кушать...
- Пить...
Комлев присел в тени полуторки на продырявленном скате. Безотчетно перекладывая шлемофон с колон на землю и обратно, подолгу задерживая кружку на весу, шумно отхлебывал жидкий чаек. Во рту пересохло, он выдул бы самовар - все в нем горело, клокотало пережитым: близостью губительной развязки, необъяснимым счастьем удачи. Никогда прежде за год войны смертная угроза не нависала над ним так неотвратимо и не осознавалась им так ясно, так трезво, как полчаса назад, когда на одноместном, новом для него ИЛе он впервые попал в лапы "мессеров" - все тех же "худых", разве что необычно расцвеченных, утративших свежесть зеленоватой защитной покраски, слинявших и оттого еще более зловещих. Терзая в небе "пешку", "ме-сто девятые" допускали между атаками короткие паузы, какие-то просветы, а сегодня его гвоздили справа и слева без передышки. Он несся к Волге балкой, не зная, спасение ли в ной, потому что уязвимый живот ИЛа прикрыт, - или же его погибель, потому что резко, размашисто маневрировать, к чему взывало все его существо, не мог, обветренные склоны балки, поднимаясь выше кабины, стесняли его. Загнанный в этот желоб, он, чтобы сбить истребителей с прицела, уклониться от трассы, делал какие-то микродвижения (чудо состояло в том, что их хватало!) и ждал, ждал, ждал прямого удара, поражаясь свету, а не тьме, озарявшему его последние мгновения. Но как не коротки они, как протяженны эти мгновения, какая в них глубина, какая возможность выбора!
Его вынесло на пойменную гладь, навстречу ему раскинулась покрытая дымами Волга. Его ведомый Заенков, всплывший в боковой форточке кабины, как на экране, покачивался, мотор Заенкова парил, пятнистый борт Аполлона Кузина оставался в поле зрения. Упал Кузя?.. Сел?.. Он потерял его. Отвлекся. Что-то изменилось в намерениях "мессеров" - признак нового подвоха... Он крутился, как на сковороде, понимая, что истязанию нет, не будет конца, не зная, с какой стороны и что на него обрушится...
- Танки - в движении?
Пыльные носки ботинок перед Комлевым. Широкие икры в обмотках, "баллонах", как их называют, - обувка бывшего звеньевого, старшего воентехника Урпалова; минувшей ночью на полевом ремонте двух подбитых ИЛов Урпалов отметал свое вступление в должность политрука эскадрильи старшего лейтенанта Комлева. Снова они вместе, Комлев и Урпалов. Ближе, однако, не стали.
Урпалов в штурмовой авиации - по нехватке рабочих рук, как эксплуатационник с опытом.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

загрузка...