ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– Один живешь-то?
– Один.
Мне такая бесцеремонность не понравилась. Мало того, что вошли в чужой дом без стука, не здороваются, да еще учиняют допрос хозяину.
– А мы прохожие, нам переночевать надобно, – сказал высокий.
– Ну, что же, хорошим людям всегда рад. Заходите, гостями будете, – постфактум пригласил я.
Мужики, не поблагодарив, тотчас сгрудились вокруг очага. Их, как я раньше понял по голосам, оказалось четверо. Теперь, когда они сидели вокруг кострища, и его пламя освещало лица и платье, стало окончательно ясно, что это обычные простолюдины, только не совсем ясного статуса. Все они были одеты в крестьянские армяки разной степени заношенности и бараньи островерхие шапки. Двое из них обуты в чуни – вид лаптей, сплетенных из сыромятных кожаных веревок, один в «поршнях», или как их еще называют «уледях», распространенной в это время дешевой обуви, сделанной из куска сыромятной бычьей кожи с войлочным верхом, привязанных к ногам ремешками, и только высокий в чоботах, обуви, напоминающей сапоги без голенищ.
По правилам вежливости гостям не мешало бы объяснить, кто они такие и по каким делам забрели в здешние места. Однако каждый занялся своим делом, и на меня просто не обращали внимания. Я продолжал стоять возле дверей, ожидая, что последует дальше.
– Никак уху варишь? – указывая на котелок с варящимся над очагом мясом, спросил высокий, единственный из всей компании удостаивающий меня разговором.
Название «уха» меня не удивило, до появления у нас французской кухни и пришедшего из нее слова «бульон» так называлась всякое вареное блюдо, будь то мясо, рыба или птица.
– Варю, – подтвердил я очевидное.
– Доброе дело, мы давно без горячего. А сам-то никак басурман или из полян? – неожиданно переменил он тему разговора.
– С чего ты взял?
– Говоришь не по-нашему. Вроде понятно, а уху непривычно.
С этим спорить было трудно. Разговорной речи шестнадцатого века я, естественно, никогда не слышал. Старорусский же язык изучал по письменным источникам, но, судя по тому, как и что говорил сам высокий, устная и письменная речь друг от друга сильно отличались.
– Я с Украины, у нас так все говорят, – нашел я правдоподобное объяснение своему неправильному произношению.
– Тогда понятно, а то я слышу, совсем не по-нашему болтаешь.
– И ты не по-нашему, – пошел я по его же пути, – я тоже сперва подумал, что ты из Золотой орды.
– Нет, мы из-под Калязина, – ответил он.
– А как сюда попали? – между прочим поинтересовался я. – До Калязина отсюда далековато.
– Как голод был, боярин кормить не стал, да с земли прогнал, с тех пор горе и мыкаем. Петя, – обратился он к молодому мужику с редкой рыжей бородой, – сделай заспу, наваристей похлебка будет.
– Это можно, – согласно кивнул тог и, оставив в покое ременные лапти, которые пристраивал просушить возле огня, начал что-то искать в своей торбе.
Мне становилось все забавнее наблюдать за незваными, бесцеремонными гостями. Было похоже, что мужики, оказавшись вчетвером против меня одного, чувствуют свою силу и с хозяином считаться не собираются. На обычное поведение крестьян такое вопиющее невежество было не похоже. Скорее всего, в странствиях, оторвавшись от земли и земледелия, они полностью потеряли былую бытовую культуру, не приобретя новой. Это явление было мне знакомо и по нашему времени. В недавнем прошлом таких людей называли «лимитой», теперь «новыми русскими», не в социальной, а в нравственной оценке поведения.
Посочувствовать этим крестьянам я мог. Три последних года на Руси были небывало суровые, длинные зимы. В прошлом или позапрошлом году, я точно не смог вспомнить, реки встали в середине августа так, что зерновые за сократившееся лето не успевали созревать, и в стране наступил страшный голод. Кормиться крестьянам было нечем, и началось очередное перемещение народа по бескрайним просторам в поисках пропитания и лучшей доли.
Петя, между тем, нашел в торбе то, что искал, не известную мне «заспу», которая оказалась всего на всего пшенной крупой, без спроса всыпал несколько горстей в котелок с закипевшей «ухой». Потом он помешал варево ложкой и сел на прежнее место. То, что сейчас время Великого поста, и верой строжайше запрещается есть скоромное, крестьян нисколько не смутило. Оно и правильно, пост – удовольствие не для голодных.
Пока здесь так бесцеремонно распоряжались моей пищей, я продолжал стоять в двух шагах от костра, наблюдая за гостями. Они сели так плотно, что места возле очага для меня не осталось. Теперь мужики, тесно сгрудившись возле огня, отогревали озябшие ноги и руки. Между собой они тоже не разговаривали, сосредоточенно наслаждались теплом. Чтобы не торчать как бедный родственник у них за спинами, я сел на единственную свою «мебель» – широкую лавку, вернее сказать, полати, служившие мне и кроватью и столом. На меня скосил взгляд один длинный, но ничего не сказал. Остальные продолжали сушить обувь которая вскоре начала распространять удушающие казарменные миазмы. Делали они это сосредоточенно, как важную, ответственную работу. Один Петя временами отвлекаясь от лаптей, еще и помешивал в котелке деревянной ложкой.
– Ну что, скоро будет готово? – не выдержав дразнящих запахов, спросил кашевара мужик с уныло длинным безбородым лицом.
– Только всыпал, куда торопиться, дай ухе свариться.
– Вари скорее, горячее сырым не бывает.
– Скоро уже, пшено только разопреет, – пообещал Петя. – Хлебушек готовьте.
Мужики засуетились, полезли по торбам. На свет появились ломаные куски самого дешевого «пушного» или, как его еще называли, мякинного хлеба, испеченного из плохо очищенного зерна. Похоже было на то, что гости собирали еду «Христа ради». Вслед за хлебом нашлась и баклажка, в которой что-то булькали, и с которой они обращались особенно бережно. Мужики оживились, обулись и начали готовиться к ужину. Стола в избе не было, так что сесть им было никуда. Однако вариант все-таки нашелся:
– Эй, ты, Украина, встань, нам полати нужны, – велел мне длинный. – Петя, Матвей, волоките ее посередь избы. Что ж ты, Украина, даже столом не обзавелся? – с упреком сказал он. – Эх, темнота наша!
Я освободил полати, мужики перетащили их ближе к огню, застелили холщовыми тряпицами и разложили свои припасы. На меня по-прежнему никто не обращал внимания. Бесцеремонность незваных гостий сначала разозлила, но постепенно ирония и чувство юмора возобладали над раздражением, и я с интересом ждал, как будут дальше развиваться события.
Приготовления между тем кончились. Длинный нетерпеливо спросил Федю, готова ли похлебка. Тот очередной раз сделал пробу и чмокнул от удовольствия губами:
– Готово, можно седать.
Он зацепил дужку котелка щепкой и, приплясывая от предстоящего удовольствия, перенес его на полати.
– Ишь, запах-то какой духовитый, небось скусно, давненько мяском не баловались, – радостно потирая руки, сказал Матвей, самый незаметный и молчаливый из мужиков.
– Ну, помолимся Господу и сядем, – распорядился длинный. Он повернулся к пустому, без икон красному углу и перекрестился. Мужики последовали его примеру. После чего вся четверка поклонилась тому же углу и опустилась на колени перед импровизированным столом. Петя разлил жидкость из баклажки по берестяным туескам. Запах сивухи разом наполнил помещение своим неповторимым ароматом. Про меня опять никто не вспомнил. Тогда я решил сам напомнить о своем присутствии:
– А меня почему не приглашаете?
Поднятые «кубки» застыли в воздухе, и ко мне оборотилось четыре пары удивленных глаз. Смотрели так, как будто я сморозил какую-то невообразимую глупость Первым нашелся длинный, он уже зачерпнул ложкой из котелка и, не донеся ее до рта, вразумительно сказал:
– Тебе, Украина, с нами никак не резон сидеть это будет не по чину. Знаешь, как говорят: хлеб да соль а ты рядом постой. Да ты не робей, мы тебе малость ухи оставим, мы люди с понятием.
– Почему вы мне, а не я вам? – удивленно спросил я, вынимая из-за спины заткнутый за пояс припасенный топор.
– Ты это чего, Украина? – растеряно спросил длинный. – Мы к тебе миром, а ты…
– Какой же мир? Вошли не поздоровались, за стол сели не спросились, хлеб-соль не разделили. Нехорошо это, мужики Теперь вы постойте, посмотрите, как я есть буду, – ответил я.
Гости напряглись, ничего не предпринимали, но смотрели угрюмо и с угрозой.
– А ну, встали и пошли к выходу, – сурово сказал я, для наглядности играя топором.
– Да ладно, чего ты, – пошел на уступки длинный, – садись, коли так, мы люди справедливые. Если хочешь есть, садись с нами, товарищем будешь.
– Правда, садись, Украина, – заискивающе пригласил Петя, – в ногах правды нет! Похлебка знатная получилась, я мастак стряпать!
– Вот я и оценю, – приближаясь к «коленопреклоненным» мужикам, сказал я, – а вы пока за дверями постоите, подождете. Мне с вами не по чину за одним столом сидеть!
– Если так, то ладно, мы ничего, – дрогнувшим голосом сказал длинный, торопливо вставая. – Если нами брезгуешь, то тогда конечно, мы не гордые, подождем.
Мужики один за другим встали, прихватили мешки и вслед за предводителем потянулись к выходу.
Только один осмелился погрозить:
– Ты того, смотри! – пробурчал рыжий.
– Ты что-то сказал? – остановил я его и, не дождавшись ответа, распорядился. – Торбы оставьте здесь.
Гости послушно опустили на пол пожитки и торопливо вышли из избы. Никаких угрызений совести или жалости у меня не было. Наглецы, жлобы и хамы того не стоили. Я без удовольствия, только чтобы заглушить голод, поел примитивную, несоленую похлебку. «Пушной» хлеб оказался черствым, кислым и шершавым, мякиной колол язык. Попробовать их сивушное пойло я не решился, не зная, из чего и как гнали эту «водку». Тем более, запах у нее был не для слабонервных.
Дав гостям время остыть, я приветливо пригласил их в избу. Вошли они гурьбой и от порога низко поклонились, потом перекрестились на пустой красный угол. К «столу» не рванули, остались стоять на месте, ожидая приглашения.
– Ладно, садитесь, гости дорогие, угощайтесь.
– Благодарствуйте, – за всю компанию сказал длинный, низко кланяясь. – Хлеб да соль.
Получив разрешение, все вернулись на прежние места и наконец опробовали свое термоядерное зелье, после чего начали по очереди торопливо черпать ложками жижу из похлебки. Получив урок вежливости, бродяги перешли из одной крайности в другую. Теперь меня благодарили за все и так лебезили, что это вызвало не меньшее отвращение, чем первоначальное хамство. Как обычно, и, вероятно, было во все времена, у нас возможны только одни крайности.

Глава 7

Ранняя, дружная весна за считанные дни превратила грунтовые дороги в непролазное грязное месиво, а разлившиеся реки – в непреодолимые препятствия. Пять дней, утопая в жидкой глине, я пытался пробиться к Москве, пока, наконец, окончательно не застрял вблизи города Серпухова перед разлившейся Окой. Река растеклась так широко, вольно и мелко, что даже о лодочной переправе не могла быть и речи. Я устроился в небольшом сельце Лукьяново и нетерпеливо ждал, когда спадет вода.
На Руси царил сухой закон, введенный царем Борисом, что обычно является в нашем отечестве первым признаком надвигающегося государственного переворота. Посему дрянной самогон, сродни тому, который пили мои недавние гости, стоил бешеных денег. Большинству праздного, бродячего народа, кроме пьянства, занять себя было нечем, потому неприкаянные толпы людей самых разных сословий, пробирающиеся по разным надобностям в столицу, развлекали себя как могли. Постоянно перед кабаком, в котором спиртным торговали открыто, но как бы из-под полы, происходили жестокие драки, за которыми с интересом наблюдали жадные до зрелищ любопытные путники.
Жители Лукьяново, привыкшие к подобным катаклизмам, без большой нужды на улицу даже носа не высовывали, а нам, пришлым, приходилось постоянно сталкиваться со всей этой буйной и разгульной вольницей.
Село было переполнено путешественниками. Я с трудом нашел себе временный приют в бедной избе, полной народа, и это еще было за счастье.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44

загрузка...