ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Хорошо, что упорное сопротивление «юродивого глухаря» все больше заводило противника, заставляло торопиться и ошибаться. Но скоро он сам начал понимать, что напал не на того, кого надо, и внезапно изменил тактику.
Мы застыли друг против друга, боясь сделать роковую ошибку. Я прямо смотрел в его бешеные белесые глаза, ожидая начала нападения. Увы, он мастерски владел лицом и опять сумел меня обмануть. Вдруг казак сделал быстрый шаг вперед и вслед за этим несколько обманных движений. Я не успел вовремя среагировать на начало атаки и отступил. Мои реакции, по сравнению с его, запаздывали на долю секунды, что в такой ситуации было смертельно опасно. Пришлось уйти в глухую оборону. Это придало ему психологическую уверенность.
И вот, началась самая яростная и опасная атака. У меня даже мелькнула мысль, что, кажется, это все, я проиграл.
И вдруг, совершенно неожиданно наступил финал. Меня спасла ошибка противника… Думаю, выбери он при завершающем выпаде иное направление удара, не в живот, а в грудь или горло, я не успел бы поднять ятаган и подставить под острие гарду. Однако случилось то, что случилось, наши клинки со звоном сшиблись, наконечник казачьей сабли, едва не достав меня, столкнулся с чашкой гарды и ушел по касательной в сторону. Я успел кистью повернуть ятаган, так что он приблизился к шее низкорослого противника. После чего вывернул руку и, совместив движение с разворотом плеча, попытался как палкой ударить его по горлу. Казак, уклоняясь, дернулся быстрее, чем я смог среагировать на это движение, и получилось, что он сам себя подставил под удар. Ятаган резанул его по шее, чуть ниже скулы. Я, еще не осознавая, что достиг цели, продолжил режущее движение поворотом корпуса, и вдруг голова противника упала на землю и покатилась по грязи.
Это было так неожиданно, что я не сразу понял, что произошло, и продолжил обороняться от стоящего передо мной обезглавленного человека, направившего на меня острие сабли. Вдруг из обрубка шеи вырвался фонтанчик крови, я инстинктивно отскочил в сторону и отвернулся от ужасного зрелища. Тем не менее, краем глаза видел, как укороченная, ставшая крохотной фигурка еще продолжает поднимать клинок, потом сабля медленно опустилась и уткнулась в землю, ноги противника подломились, и он осел на землю.
Оставшаяся вольница, не зная, что делать, замерла на месте. Только один из троих успел обнажить саблю, но нападать не спешил. Немая сцена продолжалась несколько долгих секунд. Не дождавшись против себя продолжения боевых действий, я с деланным спокойствием повернулся к казакам спиной и, помахивая ятаганом, пошел своей дорогой.
– Эй, глухарь, – окликнули меня сзади, когда я удалился метров на двадцать, – погано это, глухарь. Мы еще встретимся на узкой дорожке!
Я не ответил и, только дойдя до конца переулка, оглянулся. Двое казаков укладывали убитых товарищей на сухое место возле забора, а третий держал в руке забитого поросенка.
Я свернул на главную сельскую улицу и тут же побежал. Мне нужно было успеть забрать свои вещи из постоялой избы и как можно скорее исчезнуть из села. Ватага, в которую входили мои противники, состояла из сотни головорезов, от которых можно было только убежать.
Добравшись до своего обиталища, я влетел в избу. Там как обычно было полно народа. Взволнованный вид и окровавленное оружие привлекли общее внимание. Посыпались удивленные вопросы, что со мной приключилось. Вступать в разговоры мне было некогда.
– Подрался с казаками, – неопределенно ответил я. Потом прихватил две свои переметные сумы, в которых было все имущество и кое-какие продукты, коротко распрощался с соседями и хозяевами, после чего рванул самой короткой дорогой к околице. Сумки я перекинул через плечо, а трофейный ятаган зажал подмышкой, как это делают в фильмах японские самураи. Со времени боя прошло всего десять минут, и какая-то фора во времени у меня была.
На мое счастье по пути мне никто не встретился, местные жители сидели по избам, а приезжие, ожидающие, пока наладится переправа, толклись или в центре села у церкви, или в кабаке. Никем не замеченный, я перелез через бревенчатый частокол – хилое фортификационное сооружение против набегов степных хищников, перескочил через двухметровый ров, представляющий собой канаву с талой водой, и побежал по проваливающемуся под ногами дерну раскисшего заливного луга к лесу.
Случись за мной погоня, конным казакам не составило бы труда перехватить меня на безлесной местности и порубить в капусту. Поэтому я, не жалея ни сил, ни легких, несся как испуганный олень, спасающийся от своры собак. Бежать было тяжело, на сапоги налипло по пуду глины, и вытаскивать ноги из разжиженной почвы было неимоверно трудно. Потому до леса я добрался мокрым от пота и обессиленным. Здесь передвигаться оказалось много быстрее и легче. Под деревьями оставалось еще много снега, земля не успела оттаять и превратиться в жидкое болото. Понимая, что за мной непременно устроят погоню, я старался не оставлять лишних следов, но это, увы, не получалось. Неровная цепочка следов точно указывала направление моего бегства. Впрочем, вариантов все равно было только два, бежать налево или направо.
Я выбрал направление направо, на восток, намереваясь попасть в деревню Михайловку, находящуюся в трех верстах от Лукьяново. Там было реально за хорошие деньги найти перевозчика и убраться за Оку, подальше от казаков. В лихорадке побега неожиданная победа, окончившаяся двойным убийством, не давила на психику, но в тихом весеннем лесу, без близкой опасности, на душе сделалось мерзко и муторно. Перед глазами неотрывно стояла отвратительная картина: катящаяся по грязи отрубленная человеческая голова…
Потом в голову полезли невеселые мысли о собственной дурости, позволившей неизвестным людям втянуть меня в эту авантюру со средневековьем.
Седая старина только из будущего кажется романтичной: рыцари в сияющих доспехах, прекрасные дамы в парчовых нарядах, турниры, боярская соколиная охота и другие радости правящих сословий. Пока я видел одну только оборотную сторону красивой жизни: нищету, грязь, неухоженность, голод, холод, примитивную кухню. Женщины, которые встречались в деревнях, были некрасивые, заезженные работой и непрерывными родами, они были грубые, тускло одетые, к тридцати годам изношенные тяжелой безрадостной жизнью.
Где и как здесь искать жену, я не представлял. Слишком много народа неприкаянно бродило по центру России. Голод, пожары, эпидемии, набеги степных хищников, угонявших пленников в восточное рабство, все время тасовали людей по лесам и весям, и найти отдельного человека в этом бессистемном муравейнике было не только трудно, а, пожалуй, и невозможно.
Однако так устроен человек, что даже в самом плохом и страшном он может увидеть и что-то хорошее, радостное.
Брести, спотыкаясь, по сырому весеннему, еще не ожившему лесу – удовольствие сомнительное, но покой, тишина, крик недавно прилетевших грачей постепенно успокоили нервы и почти примиряли с неустройством и прочими моими досадами. Здесь, под сенью древ, я больше не опасался преследования, отвлекся от недавнего кровавого инцидента и попытался, как говориться, слиться с природой. На время это удалось. Я дышал полной грудью, чувствовал себя молодым и сильным, любовался голубым небом и был почти счастлив.
Однако сапоги у меня вскоре промокли, захотелось есть, попасть в тепло, и потому полного слияния и единения с природой так и не получилось. Чтобы занять себя, я перевесил сумки с правого на левое плечо и взялся осваивать ятаган. К любому инструменту нужно приноровиться, что я и начал делать.
Турецкая штуковина оказалась очень неплохим оружием и так остро заточена, что стало понятно, почему шустрый, искусный в рубке казак получил от него травму, несовместимую с жизнью. Впрочем, для меня ятаган был и коротковат, и слишком легок. В идеале меня бы больше устроило длинное и тяжелое европейское оружие. Турецкий клинок больше подходил для боя с незащищенным панцирем или кольчугой противником. Мне же нужно было что-то более универсальное. Но за неимением гербовой я учился писать на простой, и вскоре у меня это стало неплохо получаться.
Когда тренироваться мне надоело, я опять сосредоточился на дороге. Михайловка, про которую говорили, что она в трех верстах от Лукьяново все не показывалась, хотя по времени, что я был в пути, я уже давно должен был до нее дойти. Мне, впрочем, было все равно, попаду ли я туда или в другую местную деревню, главное, чтобы там нашлась лодка и опытный кормчий. Я прошел лесом еще несколько километров, и голод вместе с размокшими сапогами прозрачно намекнули, что пора бы найти жилье. Тогда я начал забирать южнее, рискуя выйти на опасную для меня дорогу.
Однако пока ничего похожего на обитаемые места не попадалось. Солнце уже клонилось к закату, а лес все не кончался. Я прибавил шагу и пошел прямо на юг, где должен был непременно пересечься если не с дорогой, то с рекой. Тактика оказалась верной. Вскоре явственно запахло дымом, я пошел на запах, но вместо селенья наткнулся на костер и двух человек, греющихся у огня. Такая встреча в необжитом месте могла кончиться чем угодно. Я не стал ломить напролом и осторожно, хоронясь за стволами, пошел посмотреть, кто они такие и что делают в вечернем лесу. В двух десятках шагов от костра я остановился, пытаясь понять, с ком меня свела судьба.
Одного я сразу узнал, это был молодой парень, которого я несколько раз встречал в Лукьяново. Второй, крупный широкоплечий мужчина, сидел ко мне спиной и, не видя его лица, я не мог вспомнить, встречал ли его раньше. Оба они сидели на настиле из елового лапника, по-восточному поджав ноги, о чем-то оживленно разговаривали, а молодой, которого я опознал, пристраивал над костром закопченный котелок.
Я, чтобы не напугать их своим внезапным появлением, отошел метров на сто вглубь леса, после чего, намерено треща сучьями, направился прямиком к костру. Мое шумное появление теперь ожидали. Знакомый парень спрятался в засаду за стволом толстой березы, а его напарник стоял у костра в расслабленно ожидающей позе. Я прямо вышел к костру и поклонился.
– Доброго вам здравия!
– Ты кто таков? – строго спросил крупный мужчина лет сорока с красивым волевым лицом и уверенными манерами, не отвечая на мое приветствие.
Я, кося под глухого, на вопрос не ответил, опять поклонился и попросил:
– Дозволь, добрый человек, погреться у костра.
– Да ты никак немец или светш? – сразу распознав меня по странному выговору, удивленно спросил он.
– Нет, – раздался у меня за спиной голос спрятавшегося парня, – это глухой, из Лукьяново. Не изволь беспокоиться, боярин, он безобидный, и говорят что юродивый.
То, что меня считают юродивым, меня не столько позабавило, сколько встревожило. Похоже, мое поведение слишком отличается от норм начала семнадцатого века, если я уже получил такую лестную оценку.
– Он что, совсем не слышит? – поинтересовался старший, внимательно вглядываясь мне в лицо, у моего знакомца, который продолжал скрытно стоять за спиной.
– Слышит, но плохо, ему кричать надо, – ответил тот, наконец появляясь в поле моего зрения.
Увидев знакомого, я изобразил на лице радость и поздоровался. Парень ответил на приветствие преувеличено громким голосом.
– Погреться можно? – повторил я вопрос, адресуясь теперь не к боярину, а к знакомому парню.
– Садись, – разрешил вместо него старший, делая приглашающий жест.
Я сбросил с плеча свой багаж, поместил его на краю настила, поверх положил ятаган и опустился на лапник. Оружие вызвало у новых знакомых повышенный интерес. Старший без разрешения взял его в руку и внимательно осмотрел.
– Ишь, какой знатный меч, чаю турецкой работы, – уважительно произнес он и громко спросил, – откуда это у тебя, малый?
Обманывать мне не хотелось, да и не стоило. Весть о моем ратном подвиге вполне могла вскоре дойти до новых знакомцев, и я бы оказался а щекотливом положении враля. Однако и откровенничать резона не было. Потому я ответил уклончиво:
– Добыл по случаю.
Ятаганом после старшего товарища завладел знакомый парень и впился в него взглядом.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44

загрузка...