ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Засекой назывался наваленный вдоль оборонительной черты лес, с проходами, охраняемыми ратниками. На открытых местах эти непроходимые для конницы засеки соединялись рвами с валом и частоколом. Для прохода служили укрепленные бойницами ворота. Чтобы помешать переходить реки в мелких местах, броды забивались сваями и дубовыми кольями, через которые невозможно было переводить лошадей
Кроме самого большого Муравского, существовали и другие криминальные шляхи, такие как Изюмский, Калмиусский, Бакаев, Сагайдачный, Ромодановский. Последние были удобны для прохода только небольшими конными отрядами. Однако надежно перекрыть огромные территории было почти невозможно.
Поэтому кроме перечисленных, применялись и другие виды обороны. Чтобы наблюдать за военными передвижениями налетчиков и вовремя получать известия о вторжениях, на московских юго-восточных «украйнах» издавна существовали сторожевая, станичная и полевая службы. Такие отряды жили в крепостях, а боевую службу несли в степях. Естественно, что при наших бескрайных просторах дыр в обороне было предостаточно, чем и пользовались степняки. Однако без сообщников и помощников с нашей стороны обходиться им было невозможно. Как известно, спрос порождает предложение, и чем опаснее бизнес, тем больше на нем можно заработать.
У меня, после того, как я вспомнил, сопоставил и суммировал все, о чем при мне говорили боярин и Федор, возникло подозрение, что мои новые друзья находятся здесь на берегу Оки не на романтической загородной прогулке. Почти не было сомнения, что они как-то связаны с татарами и торговлей людьми. Сюда же прибыли, чтобы получить информацию от какого-то неведомого дьяка. Причем информацию явно конфиденциального характера, судя по прозрачным намекам, скорее всего, о степных сторожевых отрядах. Для южных коммерсантов, вынужденных на обратном пути медленно двигаться с партиями живого товара, знание точной дислокации таких заградительных застав было неоценимо.
После обеда я рьяно драил свой медный котелок речным песком, а мои новые товарищи тихо переговаривались:
– Что-то наш дьяк задерживается, – недовольным голосом сказал боярин Федору, – может, что с ним случилось?
– Он всегда опаздывает, – хмуро ответил он, – явится, куда ему деться. В прошлый раз на три дня опоздал.
– Не люб он мне, – продолжил Иван Иванович, – сам, грязь, из простых, а как себя возвышает! Говорят, его отец был тиуном, а сын, ишь ты, лезет в чистые! Ненавижу всю их породу!
Федор ничего на это не ответил, вроде как пропустил сетования аристократа мимо ушей. Тиунами звались княжеские или боярские слуги, управлявшие хозяйством. Сколько я знал, правительственная деятельность тиунов изображается в древних памятниках мрачными чертами. Летописцы рассказывали о восстаниях населения на ненавистных тиунов и рисовали господствующий взгляд на них, как на корыстных притеснителей народа. Однако Федор сам был из простых и, скорее всего, не сочувствовал спесивым амбициям патрона. Мне было понятно негативное отношение боярина, да еще знатного, по его словам, рода, к неродовитому чиновнику – это была обычная борьба старой и новой элит.
Значение дьяков было понято современниками уже в XVI веке и вызвало ожесточенные нападения на первых российских чиновников со стороны членов боярской партии. Тем не менее, возвышение дьяков продолжалось, и в XVII столетии они составляли если не самый видный, то самый могущественный элемент в рядах московской администрации, участвуя во всех важных делах, иногда даже в качестве начальников над боярами (тайный приказ).
Несмотря на всю важность должности, с нею по-прежнему связывалось понятие об отсутствии родословной чести; в местнических счетах даже второй половины XVII века противники иногда укоряли друг друга «дьячеством» как должностью очень низкой. Кстати, дьяки способствовали разрушению понятия о «чести», как о чем-то неподвижно связанном с родом, и своею деятельностью подготовили полную победу бюрократических принципов в управлении.
Наш долгожданный гость сильно запаздывал. Солнце давно перевалило зенит, приплыл отвезти нас назад и был отправлен восвояси лодочник, боярин отлежал все бока, я надраил котелок до золотого блеска, а дьяка все не было. День кончался. Небо начали заволакивать облака. Я опять развел костер, намереваясь приготовить ужин.
Федор, благодаря моему появлению оказавшийся на более высокой иерархической ступени, чем прежде, как и его патрон предавался ленной праздности. Меня это никак не ущемляло, болтаться без дела для меня труднее, чем работать.
Когда солнце начало клониться к горизонту, я решил позаботиться о ночлеге. Снова коченеть, как прошлой ночью под открытым небом, мне совсем не хотелось.
– Ночевать здесь будем? – спросил я нашего предводителя. – Боюсь, что ночью будет дождь, промокнем. Может быть, построим шалаш?
На меня посмотрели, как ни идиота.
– Нам что, больше делать нечего? – прокричал Федор. – Лучше кашу свари!
Делать им действительно было нечего, однако доказывать это я не стал. В конце концов, мне тоже не больше всех было нужно. Если начнется дождь, переночевать можно было и в ельнике, который начинался метрах в ста от берега.
– Эй, Глухарь! – закричал боярин. – Скоро кашу сваришь?
– Скоро, – ответил я, после чего занялся стряпней. Работа была не самая обременительная, я зачерпнул воду в реке котелком и повесил над огнем.
Соратники продолжали лежать перед костром рядом на еловых лапах и тихо переговаривались. Я пододвинулся ближе, надеясь подслушать что-нибудь ценное. Однако разговор велся такой беспредметный, что слушать было совершенно нечего. Аристократ ругал обнаглевшую, ленивую чернь, а его помощник жаловался на свою тяжкую долю.
Стемнело, костер жарко горел, я пригрелся и начал дремать, как вдруг с реки раздался негромкий крик утки. Оба мои товарища подскочили как на пружинах.
– Дьяк! – взволнованно прошептал Федору боярин. – Откликнись!
Тот приложил руку ко рту и довольно похоже закрякал. С реки ответили, и тут же послышался плеск весел. На воде показалась плоскодонка с двумя гребцам. Третий, похоже, пассажир, сидел на кормовой банке. Он приставил ладони к губам и негромко спросил:
– Ты что ли, Иван?
– Я! – скривившись, откликнулся боярин, и со злостью сплюнул на землю.
В свете его спесивых монологов стало понятно, что простым обращением по имени дьяк нанес родовитому сообщнику новое тяжелое оскорбление. Лодка шла ходко и, прошуршав днищем по мелководью, почти достигла берега. Как только она остановилась, оба гребца спрыгнули в воду и на руках вынесли дьяка на берег.
Дьяком оказался полный, властного вида человек с бритым, что было редкостью, лицом, в скромной городской одежде. Как только гребцы опустили его на землю, он несколько раз присел, видимо разминая затекшие ноги. Подошел к костру.
– Что так поздно, Дмитрий Александрович? – совсем другим, чем разговаривал с нами, льстивым тоном, приветствовал прибывшего дьяка боярин – Мы совсем заждались! Думали, может беда какая стряслась!
Дьяк на вопрос не ответил, небрежно кивнул низко поклонившемуся Федору и вопросительно уставился на меня.
– А это кто такой?
– Так, один убогий, принял его к себе на службу, – ответил боярин.
– Почему раньше его не видел?
– Он у меня недавно…
– Холоп?
– Свободный, говорит, что дворянский сын. Востер драться, вот я его и взял в холопы.
– Ты сказал – убогий? – переспросил боярина подозрительный дьяк. – Что-то не похож он на убогого.
– Глухой он, Дмитрий Александрович. А так парень справный.
– Глухой, говоришь, и хорошо, говоришь, дерется? – продолжил допрос чиновник. – Это интересно.
– Говорят, с казаком на саблях справился, да и на кулаках способен.
Дьяк посмотрел на меня внимательным, каким-то совиным, немигающим взглядом. Мне не осталось ничего другого, как, смущенно улыбаясь, переминаться с ноги на ногу и периодически кланяться, то есть делать то, что под строгим начальственным взглядом обычно делает любой нижестоящий русский человек. Не знаю, что подумал обо мне наш высокий гость, но взгляд отвел и переключил свое внимание на «шефа»:
– Недоволен я тобой, Иван, – сказал он, брезгливо оттопыривая нижнюю губу, – дело у нас с тобой важное, я стараюсь, ночей, можно сказать, не сплю, а прибыток – куриные слезы. Все у тебя не слава Богу, то одно сорвется, то другое. Мне от тебя только хлопоты и, почитай, никакой прибыли. Может, зря я с тобой связался?!
Боярин упреки слушал смущенно, как провинившийся школьник.
Стоял, склонив голову, и ковырял носком сапога мокрый речной песок. Когда дьяк кончил выволочку, почтительно ответил:
– Не все от меня, Дмитрий Александрович, зависит, путь-то больно долог и опасен. Смута нынче на украйнах. Казаки балуют, бродячего народа развелось не счесть, и все разбойничают. Мне Калги Бури фирман дал на проезд через ногайцев, а те не слушают. Я привез тебе письмо от Саадета-мирзы, он пишет…
– Говоришь ты, я посмотрю, Иван, больно много. Сам в опале, и меня под монастырь повести хочешь, – перебил тот собеседника. – Слово не воробей, улетит, не поймаешь!
– Да я что, Дмитрий Александрович, я только хотел сказать…
– Эй, молодцы, идите сюда, – не дав ему договорить, позвал дьяк своих лодочников. Те, хотя и стояли в десяти шагах, кинулись к нему трусцой. Он о чем то тихо поговорил с ними. Оба внимательно слушали, согласно кивали головами. Отпустив лодочников, опять повернулся к «шефу»:
– А мы с тобой, Иван, давай-ка пойдем, погуляем по бережку, там ты мне все и расскажешь, – громко добавил он. Однако уходить они почему-то не спешили, стояли и наблюдали то ли за мной, то ли за костром.
Я все это время сидел перед огнем, подкладывал топливо и следил за своей кашей. Почти все из того, о чем говорили переговорщики, я расслышал, но суть вопроса так и не уловил. Ни о каких набегах и работорговле ни слова сказано не было, и я подумал, что, возможно, промахнулся со своими подозрениями. Их разговор больше походил на какой-то дипломатический заговор. Что, при секретности встречи, тоже было небезынтересно.
Стало ясно, что меня собираются проверять. Ни на кого не обращая внимания, я продолжал заниматься своими делами, не замечая повышенного интереса к собственной персоне. В этот момент к костру подошел один из сопровождающих дьяка, круглолицый парень с длинными руками и мощным загривком, и обратился ко мне:
– Эй, ты, пойдем, поговорить надо!
Он был одет в такое же скромное городское платье, что и дьяк, разница была только в том, что его короткий, до колен кафтан был подпоясан цветным, украшенным чеканкой кушаком, на котором висела короткая сильно выгнутая татарская сабля и прямой кавказский кинжал в серебряных ножнах.
Понятно, что оклика я не услышал, подбросил в костёр веток и отстранился от взвившегося пламени. Делал все по системе Станиславского. Второй спутник дьяка, низкорослый мужик с покатыми плечами и почти таким же вооружением как круглоголовый, подошел сзади и тронул за плечо. Я оглянулся. Он поманил меня рукой и жестом показал, что нам нужно отойти в сторону. Я встал и вопросительно посмотрел на своего нанимателя.
– Иди, иди! – громко сказал он, и еще кивком подтвердил правомочность приказа.
Делать было нечего, пришлось подчиниться. Мы втроем пошли вдоль берега. Дьяковы спутники после высадки на берег были мокры по середину бедер, но даже не удосужились вылить воду из сапог. Когда отошли от костра метров на сто, я замедлил шаг и вопросительно посмотрел на низкорослого. Он отвел глаза.
– Куда мы идем? – спросил я.
Парень не ответил, небрежно махнул рукой вдоль берега. Похоже было на то, что мне устраивают очередной экзамен. Особых оснований опасаться у меня не было, но находиться безоружным рядом с парочкой явных головорезов было неуютно. Мы пошли дальше. Сопровождающие между собой не разговаривали, шли и сопели у меня за спиной. Когда мы отошли довольно далеко от стана, и уже вполне можно было говорить без свидетелей, я обернулся. Круглоголовый толкнул в плечо и махнул рукой, чтобы я не останавливался. Пришлось идти дальше. Беспокойство возрастало, и мне пришлось взять себя в руки, чтобы вести себя естественно.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44

загрузка...