ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Другой рукой Тоник попытался его отцепить, но безуспешно, тем более что одновременно на него налетели призраки. Он вжался в стену и усилием воли откинул их назад. «Где же чертов Иван? Этого всего не должно быть!» Руку с повисшим на ней человеком он из последних сил шарахнул об стену — приложил парня затылком. Боялся, что это не подействует, но тот свалился на пол, потеряв остатки сознания. Тоник вскочил на ноги и мгновенно взвалил его на плечи. Надо донести, пока не пришел в себя.
Призраки, собравшиеся тесным полукольцом, расступились.
Обратный путь показался короче, да и идти пришлось быстро. А призраки… Пусть они тащатся толпой позади, но ни один не осмелится догнать спасателя. В конце прямого коридора Антон оглянулся на свою свиту в последний раз — но никого не обнаружил. Пусто. Привидения отстали!
Иван ждал около узкой щели, ведущей в основной туннель. Без удивления посмотрел на работягу:
— Что, не дожил? Жалко мужичка, конечно. Вдруг он от тоски помер… представь, сидишь ты вот так, на складном стульчике, в пустой комнате, в депрессии, совершенно один… водичка с потолка капает… приходишь в сознание напоследок — и понимаешь, что никому-никому! — в этой жизни не нужен, крыса лабораторная. Полная безнадега, одиночество, запертая тюрьма… Ни родных, ни друзей. И никогда тебе уж не увидеть вольного неба…
— Помешались вы на небе, — излишне резко ответил Тоник.
Ему хотелось еще сказать, что это зверство, так обращаться с безнадежными больными, и без того обреченными на страшную, тоскливую смерть. Только это все и без него знают…
— Он живой. Разговаривал со мной…
По мере рассказа глаза у Ивана вылезали на лоб. Наконец Тоник тоже удивился:
— Но ты должен был все это видеть? Ты собирался быть рядом?
— Не собирался, — коротко ответил Мартынов. — Кстати, хочу поздравить: я подписываю твою аттестацию. Ты все умеешь не хуже многих, и тренировки тебе не нужны. Так что будешь совершенствоваться на ходу. Поедешь со мной сегодня вечером?
В машине работяга очнулся. Тянул губы трубочкой, пускал слюни и ныл. Никаких признаков проснувшегося разума. Тонику бы не поверили — если бы не записи датчиков, тоже зарегистрировавших изменение сознания.
До особняка мужик не дожил. В пробке перед Дворцовым мостом ему вдруг стало плохо. Он тихо умер на заднем сиденье, на руках у медбрата.
Доктор расстроился, когда узнал:
— Этот был самый перспективный. И прожил дольше всех — пока вам в руки не попал. Что вы с ним такое сделали?!
— Ничего, — ответил Тоник, но почему-то его мучила совесть.
27
Серега с первого взгляда влюбился в «Иллюзию». Его парусник — легкий, быстрый, маневренный. Пусть старый, пусть немного течет по килевой балке — перед следующим сезоном он все сделает, слава Богу, руки из правильного места растут.
Первым делом Серега все-таки продал «казанку» и купил нормальный комплект парусов. Долго выбирал — чтобы идеально подходили друг к другу и к лодке. Более всего новая яхта напоминала «четвертьтонник», хотя была чуть подлиннее и достаточно сильно отличалась вооружением. И каюта имелась, заваленная старыми парусами и какими-то потрепанными веревками. Серега чуть не в первый же день принес туда аптечку и кучу каких-то старых курток, найденных в рундуке, — так, на всякий случай. С гордостью позвал Нику:
— Вот, смотри. Мы теперь команда. Будем тренироваться.
Она молча кивнула. Странно как-то, но Ника переживала из-за проданной «казанки».
К счастью, новый хозяин моторки оставил ее в их клубе и ничего не имел против посещений девушки. Она просто сидела в лодке — целыми вечерами. Иногда оставалась на ночь. Что за мысли будила «казанка» в ее беспамятной голове? Серега не знал и старался не обращать внимания. Но не раз просыпался среди ночи от красивых, чарующих звуков ее альта.
Белесый некрасивый альт действительно обладал пленительным звуком. Настолько чудесным, что Сергею в первую же ночь стало страшно. Он лежал с широко открытыми глазами под одеялом, не рискуя высунуть носа, и слушал незнакомую, завораживающую мелодию. Он никогда раньше не слышал, чтобы Женька так играла…
— Ты сошла с ума? — поинтересовался он утром. — Люди спят вообще-то, а ты концерты устраиваешь.
— Бедные люди, — фыркнула Ника. — Замучила я их… — и повернулась к проходящему мимо вахтенному: — Слушай, тебе ночью мешала моя музыка?
— Что ты! — Парень остановился. — Наоборот, ты здорово играешь!
— Так вот, — она смотрела на него, но говорила с Сергеем. — Если кто-нибудь пожалуется, обязательно скажи мне. Я не буду. У меня ночью лучше получается, но если мешает…
Никак у Сереги не выходило установить контакт с Никой. Это была не Женька. Другой человек, далекий и, кажется, не доверяющий ему. Женька повзрослела, пройдя через смерть…
Днем она бегала в поисках работы, возвращалась усталая, мрачная, задумчивая…
— А ты бы в филармонию сходила или в какой-нибудь музыкальный театр. Или в Мариинку.
— Ага, чтобы меня оттуда выгнали без документов!
В самом деле, может, и не выгнали бы. Но Ника ни разу не рискнула попытаться сыграть при солнечном свете. Опасалась, что, если не сможет — память никогда не вернется…
Она в самом деле не доверяла Сереге, потому что чувствовала — он сказал не всю правду. Коляну, малолетнему воришке, она верила гораздо больше.
Они тренировались на «Иллюзии» весь день. Ставили спинакер, отрабатывали маневры — готовились к соревнованиям. Когда Серега не дежурил, ему больше нечего было делать — и это позволяло много времени уделять новой яхте. Вернулись в клуб, когда солнце только начало опускаться к горизонту. Под защитой берега, в длинной бухте ветер почти умер, потянуло городскими запахами, дала о себе знать обычная летняя духота. Серега отдал руль Нике и налил себе полрюмки водки. Обернулся к «Ленэкспо». По асфальтовым дорожкам над набережной гуляли люди. Они сидели и внизу, у самой воды, загорая, даже купаясь в грязной воде, смотрели на «Иллюзию» — наверное, с завистью. Серега важно кивнул им и одним глотком опорожнил рюмку. Ника фыркнула.
— Чего? — обернулся Сергей.
— Да ничего. Видел бы ты со стороны свое лицо… знаешь, я пойду к Кольке.
Серега возмутился:
— Да где ты его найдешь?! Он же бомжует!
— Найду. Он сказал, где его можно найти.
— Зачем тебе Колька? Зачем тебе вообще все эти криминальные личности?! Что, понравилось с ними жить?!
Ника отвернулась. Если бы они были не на воде — ушла бы…
Серега понял и сбавил обороты:
— Если ты хочешь найти… того парня, который тебя искал… то… я должен тебе сказать.
— Что?!
Если сейчас он опять ей соврет, пути назад не будет.
— Он как раз и убил тебя. Понимаешь?!
Ника рывком встала. Она ничего не помнила и не могла помнить. Но… гонимая очень слабым ветром, «Иллюзия» как раз проходила мимо чужого бона, и Ника молча выпрыгнула на деревянный настил. Не оглядываясь, пошла прочь. «Вернется», — подумал Сергей. Альт остался на борту — значит, вернется. А потом присмотрелся — нет, альт она взяла с собой, оставила только пустой чехол…

* * *
Кольки действительно не было ни в их старой квартире, ни на чердаке, ни в кафе, расположенном в доме напротив. Не было его и по другому адресу, недалеко от дома Мишаниных родителей. Зато в их квартире были распахнуты все окна, и Ника на всякий случай ушла оттуда побыстрее — не хватало только, чтобы Мишаня ее увидел. Прошлась по Невскому, завернула в Катькин садик — никого из прежних знакомых. Хоть бы догадалась расспросить тогда Колю, как выглядел этот загадочный Тоник. На всякий случай она решила заглянуть на Московский вокзал.
Вокзал поразил девушку — хоть она и не помнила, как он выглядел раньше. Грязный зал, залитый тусклым электрическим светом, застоялая вонь. Кругом — бездомные, и никто не обращает на нее внимания. За стеклянными дверями — пустой, безлюдный перрон. Страшно, бесприютно, безнадежно. Наверное, так же чувствовал себя Тоник, оказавшись на этом вокзале. Вряд ли он сюда вернется. Ника растерялась: она не знала, где еще можно попробовать поискать. Потом рассердилась: если он помнит о ее прошлом, то почему до сих пор не пришел в яхт-клуб?! Серега говорил, что она и раньше занималась парусным спортом…
Может, Серега наврал?
Но одно Ника знала точно: она играла на альте. Значит, Тоник будет искать ее в театрах — а их так много, бесконечно много в этом городе!
Совсем под вечер она вернулась на Васильевский остров, вышла из метро. Стемнело. Переулками Ника выбралась на Среднегаванский проспект и медленно побрела к бывшему своему дому. Она переночует в квартире на втором этаже, как в прошлый раз… будет ночь, музыка, рассеянный лунный свет.
Фонари еще не включили, и в полутьме дом казался еще более заброшенным, угрюмым, необитаемым. Ника нырнула в кусты, к своей лазейке. Вздохнула свободнее, оказавшись на пустыре, заросшем травой. Быстро, чтобы не увидели из соседних окон, скользнула к парадной.
Дверь в квартиру по-прежнему была приоткрыта. Ника зашла в знакомую комнату и села на диван. Сначала не понимала, что же не так, потом поразилась. Сегодня дом действительно был пустым. Привидения покинули его — словно никогда и не появлялись.
«Как же это?!» Она положила альт на диван и, ступая на цыпочках, чтобы не потревожить глубокую, давящую на уши тишину, вышла из комнаты.
Пустые квартиры. Где-то, как и в той, в которой обосновалась Ника, осталась мебель, где-то — только пустые стены и короткое эхо, просыпающееся от малейшего шума. Но — по-прежнему ни души.
Привидения исчезли. «Так и иди…» — сказали они ей, но куда идти? Ехать на Ладогу, искать моторную лодку? Ту «казанку», что несла ее сквозь туман?
…Откуда-то пришло жуткое воспоминание, пронзительно-яркая картина. Белый, словно светящийся, напоенный невидимым солнцем глухой туман. Ровный круг бирюзового неба над головой. «Казанка», ржавая, со старыми гнилыми стланями. И — шепот…
Там — ее настоящая жизнь. Там она все вспомнит. И тогда старый альт в руках и древняя «казанка» обретут свое истинное значение…
Все смешалось в голове. Была ли она, та лодка? Что было на самом деле, а что только привиделось?
Становилось все темнее, она не сразу заметила, что уже почти ничего не видит. Но потом решила, что пора бы вернуться в свою комнату. С трудом отыскала нужную квартиру, в последний раз споткнулась о низкий порог, и… застыла в дверях.
Альт исчез. Ника растерянно подошла поближе к дивану. Грязный, полуразвалившийся, тот ли вообще… Может, все-таки спутала?
А внизу что-то отчетливо треснуло. Ника прислушалась, выбежала в коридор, слетела по лестнице, прыгая через две ступеньки, едва не переломав себе ноги. Кто-то пришел! Мельком отметила, что по-прежнему ничего не чувствует, значит, это не привидения… но зато хорошо слышит! Распахнула дверь подъезда и остановилась.
На площадке перед входом, где еще сохранился растрескавшийся асфальт, сидел немолодой мужик. Он пытался развести костер. Старая газетка словно таяла в его руках, пожираемая пламенем. Рядом лежали сломанный стул, дверца шкафа, столешница… и альт. Потом огонь лизнул сложенные кучкой томики какого-то собрания сочинений…
— Ты, деваха, что здесь делаешь? — без выражения спросил мужик.
— Это… мой был, — она беспомощно махнула рукой на альт.
— А-а-а. Ты здесь жила, — кивнул он. Протянул ей баночку пива: — Хочешь выпить?
Ника автоматически взяла баночку, вытерла ее сверху рукавом и, открыв, сделала большой глоток. Пиво было тепловатым, но не совсем противным: видимо, лежало где-нибудь в тени. Она робко сказала:
— Я заберу альт…
— Что, жалко стало? Да на здоровье. Подумаешь, деревяшка, — он пренебрежительно двинул к ней белесый корпус и смычок. — Сначала люди бросают вещи, потом жалеют о них… вещи — пустое, деваха, э… сколько он здесь валялся? Год, два? Смотри: старый, рассохшийся, а струны, я тебя спрашиваю? Не бывает таких струн! Как ты играть на этом будешь? Зачем ты вообще пришла? За памятью? Вещи — лишнее для памяти.
Девушка протянула руки к весело занявшемуся огню. Не будет же она ему объяснять. Глотнула еще пива. Подсела поближе и доверительно сообщила:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

загрузка...