ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


- Пожалуйста, - сказал Саруханян, - я могу восстановить Шлепянова, если для вас это так принципиально. Но ведь вы могли прийти ко мне в кабинет и сказать об этом? Зачем же лезть в клетку?
Никитин промолчал.
- Я не спорю, - продолжал Саруханян. - Шлепянов способный художник, интересно мыслит. Но то, что он предлагает, невозможно применить. У нас прикладное искусство, а не искусство вообще.
Никитин снова промолчал.
- Вы не согласны? - забеспокоился Саруханян.
- Нет, - сказал Никитин, - я не согласен. Всякое искусство должно нести в себе элемент иррационального развития. Тогда это искусство.
- Но у нас маленький штат и большой план. Шлепянов занимается иррациональным развитием, а другие должны выполнять его работу.
- Во все времена кто-то сеял хлеб, а кто-то смотрел в небо. И те, кто сеял хлеб, кормили того, кто смотрел в небо. Надо мыслить шире, чем штат и план.
Саруханян задумался, глядя за плечо Никитина. Может быть, в этот момент он пытался мыслить шире. Потом вдруг очнулся и увидел медведя.
- Фу! Какой противный! - негромко искренно поделился Саруханян.
- Почему противный? - заступился Никитин. - Обыкновенный гималайский медведь.
Подошел сторож и отогнал Саруханяна от клетки.
- Близко подходить не разрешается, - строго предупредил он. Потом повернулся к Никитину и приказал: - А ты тут своих порядков не заводи!
Саруханян испугался сторожа и ушел, оставив Никитину передачу: армянский коньяк и кулек конфет "Памир". Конфеты Никитин отдал медведю, а коньяк оставил себе.
Он выпил половину бутылки, положил голову на колени и закрыл глаза. А когда открыл их - стояла ночь.
Стояла ночь. Звери спали и бредили во сне. Где-то далеко плакал маленький лисенок.
В небе висел крепкий молодой месяц. Сосны возле площадки молодняка стояли черные, тяжелые, и казалось, будто написаны маслом.
Никитин смотрел перед собой и удивлялся: как это красиво - ночь. Обычно он спал в это время суток и ничего не видел. Надо было оказаться в клетке с гималайским медведем, чтобы понять ночь, увидеть Саруханяна, посмотреть, как бегает жена. Вспомнить, как воровал в детстве клубнику: тогда, в тот день, шел теплый яростный дождь, и лужи вскипали пузырями. Он бежал по лужам и так устал, что нечем было дышать. Звеньевой Семка сказал, что не надо обращать на это внимания, скоро придет второе дыхание, и оно действительно пришло. Пришло, потому что нельзя было остановиться. Надо было бежать дальше.
За спиной подергали дверцу. Никитин обернулся и увидел двоих людей, одного - побольше, другого - поменьше.
Никитин подошел к дверце и узнал Шлепу с подружкой женатого хулигана. В темноте просматривался ее нежный профиль.
- Здравствуйте, - вежливо поздоровалась она, узнав Никитина.
- Извините, я вас не приглашаю, - сказал Никитин.
- Ничего, - разрешила девочка.
- Мы пришли тебя сменить, - сказал Шлепа.
- Не надо.
- Почему?
- Таких, как ты, больше нет. А таких, как я, полный зоопарк.
Девочка с восхищением посмотрела на Шлепу. Она тоже предчувствовала, что таких больше нет, и Никитин подтвердил ее предчувствия.
- Зачем ты сюда залез? - спросил Шлепа.
- Так... - сказал Никитин.
- Но какая-то сверхзадача у тебя была?
- Была. Погладить гималайского медведя.
- И все?
- Все.
- Эгоизм, - сказал Шлепа.
- Почему? - не понял Никитин.
- Ты залез в клетку, вместо того чтобы выполнять свои обязанности.
- О каких обязанностях ты говоришь?
- Об обязанностях каждого человека перед другими людьми.
- Но почему эгоизм? Я залез в клетку - кому от этого плохо?
- А кому от этого хорошо? Это никому не надо - ни тебе, ни другим.
- Медведю, - сказал Никитин. - Ему со мной веселее.
- А перед медведем у тебя нет обязательств. Его интересы можно не учитывать.
Медведь приподнял морду и глухо заворчал.
- Ой! - сказала девочка.
- Вы идите, - предложил Никитин.
- Мы тебя рядом покараулим, - пообещал Шлепа.
Они отошли к площадке молодняка, сели на качалку и стали качаться.
- А я музыкальную мясорубку придумал! - крикнул Шлепа. - По принципу шарманки: можно будет крутить ручку и слушать музыку.
Шлепа учитывал интересы домохозяйки и совершенно не учитывал интересов Саруханяна.
Никитин вернулся на место - в угол и стал думать о своих обязанностях перед другими людьми. У каждого человека есть несколько кругов обязанностей - малых и больших, главных и второстепенных. Жена у Никитина в слезах, дочь - в диатезе, значит, он не выполняет своих прямых и конкретных обязанностей перед самыми близкими людьми. Другие, незнакомые люди пользуются мясорубками-динозаврами - значит, Никитин не выполняет обязанностей и перед более широким кругом людей.
А еще существуют обязательства, которые человек принимаете рождением, потому что он родился человеком, а не гималайским медведем, например.
Конечно, гималайский медведь имеет познавательное значение, но эту роль может выполнить любой другой гималайский медведь. Не этот, так следующий. А обязанности Никитина может выполнить только он один. Так что получается: заменить медведя легко, а заменить Никитина невозможно.
- Медведь... - тихо позвал Никитин. - Отпусти меня...
Он подошел к гималайскому медведю, присел возле него на корточки и стал гладить его по холке, по длинной черной морде. Медведь медленно мигал, голова у него была большая и теплая.
Никитин гладил медведя - делал то, зачем пришел в клетку. Он пришел, чтобы взорвать свои и человеческие привычки, но сейчас уже не помнил об этой своей изначальной цели.
Они прожили в одной клетке сутки с небольшим, это было сложное для Никитина время, и прожили они его честно: медведь оберегал Никитина ночью от холода, днем от человеческого внимания. А Никитин угощал медведя конфетами и не разрешал о нем пренебрежительно отзываться.
- Я понимаю, тебе скучно будет, - тихо говорил Никитин, преодолевая пальцами жесткую дремучую шерсть, - но я завтра к тебе обязательно приду.
Медведь перекатил морду на ухо, отвернулся от Никитина.
- А в воскресенье мы вместе придем. Вот посмотришь...
Никитин подошел к двери и, просунув руку сквозь прутья, отодвинул щеколду.
Он вышел и задвинул щеколду обратно, чтобы не волновать сторожа, который спал где-то, подчиняясь своим привычкам, а не обязанностям.
Шлепа и девочка медленно качались, безвольно свесив руки. Осыпанные лунным светом, они были черные и четкие, как на эстампе.
Влюбленность - это потеря реальности. Шлепа и девочка смотрели куда-то в вечность, слушая новое свое состояние. Никитина они не увидели, потому что он был в реальности, а они - нет.
Никитин постоял возле них и медленно пошел к выходу. Потом, спохватившись, вернулся обратно к клетке, снял табличку со своими данными.
Интересно было почитать на досуге, что написал о нем сторож зоопарка.
ИНСТРУКТОР ПО ПЛАВАНИЮ
Я лежу на диване и читаю учебник физики.
"Когда в катушке тока нет, кусок железа неподвижен..." Это похоже на стихи:
Когда в катушке тока нет,
Кусок железа неподвижен...
Ни катушка, ни кусок железа меня не интересуют совершенно. Я изучаю физику для двух людей: для мамы и для Петрова.
Петрова недавно видели с красивой блондинкой. Я понимаю, что обижаться - мещанство и чистейший эгоизм.
Если любишь человека, надо жить его интересами. "Если две параллельные прямые порознь параллельны третьей, то они параллельны между собой". Значит, если я люблю Петрова и блондинка любит Петрова, то я и блондинка должны любить друг друга.
В комнату вошла моя мама и сказала:
- Если ты сию минуту не встанешь и не пойдешь за солью, я тебе всю морду разобью!
Надо заметить, что моя мама преподаватель зарубежной литературы в высшем учебном заведении. У нее совершенно отсутствует чувство юмора. Пианино она называет музыкальным инструментом, комнату - жилой площадью, а мое лицо - мордой.
Юмор - это явление социальное. Он восстанавливает то, что разрушает пафос. В нашей жизни, даже в моем поколении, было много пафоса. Зато теперь, естественно, много юмора.
- Ну, объясни, - просит мама, - что вы за люди? Что это за поколение такое?
Мама умеет за личным видеть общественное, а за частным - общее.
- При чем тут поколение? - заступаюсь я. - Я уверена, стоит тебе только намекнуть, как все поколение тут же ринется за солью, и только я останусь в стороне от этого общего движения.
Мама привычным движением берет с полки первый том Диккенса и, не целясь, кидает в мою сторону. Я втягиваю голову в плечи, часто мигаю, но делаю вид, что ничего не произошло.
Я понимаю - дело не в поколении, а в том, что неделю назад я провалилась в педагогический институт и теперь мне надо идти куда-то на производство. Я вообще могу остаться без высшего образования и не принести обществу никакой пользы.
У меня на этот счет есть своя точка зрения: я уверена, например, что моя мама принесла бы больше пользы, если бы работала поваром в заводской столовой, кормила голодных мужчин. Она превосходно готовит, помногу кладет и красиво располагает еду на тарелке. Вместо этого мама пропагандирует зарубежное искусство, в котором ничего не понимает. "Диккенс богат оттенками и органически переплетающимися противоречивыми тенденциями. Понять его до конца можно, лишь поняв обусловленность противоречивым мироощущением художника".
Не знаю - можно ли понять до конца писателя Диккенса, но понять на слух лекции мамы невозможно. Не представляю, как выходят из этого положения студенты.
Эту точку зрения, так же, как и ряд других, я держу при себе до тех пор, пока мама не кидает в меня щеткой для волос. После чего беседа налаживается.
- Ну что ты дерешься? - обижаюсь я. - Каждый должен делать то, что у него получается.
Я намекаю на мамину деятельность, но она намеков не понимает.
- А что у тебя получается? Что ты хочешь?
- Откуда я знаю? Я себя еще не нашла.
Это обстоятельство пугает маму больше всего на свете. Если я не нашла себя в первые 18 лет, то неизвестно, найду ли себя к следующим вступительным экзаменам.
- Ты посмотри на Леру, - советует мама.
Лера поступила во ВГИК на киноведческий факультет Кто-то будет делать кино, а она в нем ведать.
- А ты посмотри на Соню, - предлагаю я свою кандидатуру. - По два года сидела в каждом классе, а сейчас вышла замуж за капиталиста. В Индии живет.
- В Индии нищета и инфекционные заболевания, - компетентно заявляет мама.
- Вокруг Сони нищета, а ее индус дом имеет и три машины.
- Тебе это нравится?
- Нищета не нравится, а три машины - хорошо.
- А что она будет делать со своим индусом? - наивно интересуется мама.
- То, что делают муж и жена.
- Муж и жена разговаривают. А о чем можно говорить с человеком, который не понимает по-русски?
- Она его научит.
- Можно научить разговаривать, а научить понимать - нельзя.
- Ты тоже со мной разговариваешь, а меня совершенно не понимаешь. Какая в этом случае разница - жить с тобой или с индусом?
- Таня, если ты будешь так отвечать, - серьезно предупреждает мама, я тебе всю морду разобью.
- А что, я не имею права слова сказать?
- Не имеешь. Ты вообще ни на что не имеешь никакого права. Потому что ты никто, ничто и звать никак. Когда мне было столько, столько тебе сейчас, я жила в общежитии, ела в день тарелку пустого супа и ходила зимой в лыжном костюме. А ты... Посмотри, как ты живешь!
Мама думает, что трудности - это голод и холод. Голод и холод - неудобства. А трудности - это совсем другое.
Я никто, ничто и звать никак. Разве это не трудность?
У Петрова - блондинка. А это не трудность?
Мне иногда кажется, что мама никогда не была молодой, никогда не было войны, о которой она рассказывала, никогда не жил Чарльз Диккенс - все началось с того часа, когда я появилась на свет.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102

загрузка...