ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Купил три килограмма и ссыпал их в целлофановый мешок. На обратной дороге мне попалась дворничиха со шлангом. Из шланга била вода. Я подставил под струю свой мешок, и он тут же раздулся от воды. Мешок оказался не целым, из дна и с боков оттопырились тугие узкие струйки.
Я шел по пляжу, ел безвкусную черешню. Тугие струйки толкали меня в ногу. У меня возникло чувство какой-то разъедающей неудовлетворенности. Я слушал в себе это чувство и сплевывал косточки в кулак. Загорелые тела, пестрые купальники, синьковое небо, наглое солнце, море, бурое у берега, пальмы с шерстяными стволами и жестяными листьями - все это лезло в глаза, в нос, в уши, как синкопированная музыка, пущенная на полную мощность. Я шел по пляжу, перешагивая через тела и обходя их. Люди играли в карты. Хохотали. Я не верил, что им азартно играть и весело смеяться. Мне казалось, они притворяются.
Наконец я пробрался к нашим и угостил их черешней. Вадик метнул на меня взгляд мизантропа и отвернулся: Сейчас скажет: "Не хочу", - подумал я. Жена архитектора зачерпнула горсть красивых ягод и протянула сыну.
- Не хочу, - обрадованно прочревовещал Вадик.
- А почему ты не хочешь? - спросил архитектор.
- Не хочет, и все, - заступилась жена архитектора. - Поди окунись!
- Не хочу!
- Ну хоть один разочек!
- Отстань от него, - предложил архитектор. - Не хочет - не надо.
- А зачем я его сюда привезла?
- Зачем заставлять человека делать то, чего он не хочет? А если бы тебя заставляли делать то, что ты не хочешь?
- Ты так говоришь, потому что это не твой сын.
- Ты слишком много с него спрашиваешь, - сказал архитектор.
Его точка зрения полностью совпадала с моей. Но я промолчал. Я сидел на корточках и ел черешню. Потом встал и пошел.
Мои друзья решили, что мне надоело существовать на корточках и я пошел взять еще один лежак. Сейчас возьму и вернусь. Но я поднялся и пошел потому, что во мне что-то кончилось. Как бензин в мотоцикле.
Я могу понять заключенного, который убегает из тюрьмы за полтора месяца до окончания срока. Кончается запас терпения, и человек уже не принадлежит здравому смыслу.
В десять часов я стоял на базаре.
В пятнадцать часов я входил в помещение аэропорта. В восемнадцать часов я летел над средней полосой России. Над левитановскими пейзажами, о которых так скучал архитектор.
В двадцать часов по московскому времени я стоял перед Микиной дверью и нажимал на звонок.
У Мики домашние туфли на деревянной подошве и без пятки. Она клацает ими, как японка.
Сейчас застучат деревянные торопливые шаги. Дверь распахнется, я широко шагну, она сомкнет руки на моей шее, и воздух загорится вокруг нас.
...Послышались бесшумные босые шаги.
Зашуршал замок.
Дверь распахнулась.
Мика...
Я не сделал шаг вперед. Я остался на месте. Меня что-то не пускало.
Ее глаза. Они, казалось, выключили свое обычное выражение. Глаза у нее были строгие, как у учительницы, которая выслушивает лодыря и пытается определить: где он врет.
- Я так и знала, - сказала Мика.
- Ты знала, что я приеду?
Мне стало обидно за себя, за то, что я, как дурак, летел через всю страну к этим глазам, к этой фразе.
- Проходи, - сказала Мика. - Только не топай.
Я шагнул через порог. Она осторожно прикрыла за мной дверь. Я стоял в прихожей, испытывал какое-то общее недоумение.
- Чего ты стоишь? Раздевайся.
Я снял плащ, повесил на вешалку. Поставил чемодан. Мика ждала, сопровождая глазами каждый мой жест. Было похоже, будто я монтер, пришел чинить проводку.
Мика на цыпочках пошла на кухню. Я двинулся следом. Тоже на цыпочках.
- Есть хочешь? - шепотом спросила она.
- А почему мы шепчемся?
- Спят, - неопределенно ответила она.
- Кто?
- Муж.
- Чей?
- Мой.
Когда петуху отрубают голову, он еще некоторое время бегает по двору и, наверное, думает о себе, что он в прекрасной форме.
Я сел на кухонную табуретку.
- А где ты его взяла? - спросил я.
- В метро познакомились.
- Когда?
- Неделю назад. Он вошел на "Краснопресненской", сел против меня и смотрит. Смотрел, смотрел, потом сел рядом. Потом я вышла и он вышел.
- И все?
- Все. А вчера подали документы.
- Но ты же его совсем не знаешь.
- Я его чувствую. Хорошие люди всегда видны.
- Ты сошла с ума. Зачем ты портишь свою жизнь?
- Хуже, чем было, не будет. Тебя кормить?
- А мужу останется?
- Всем хватит.
Она всегда любила меня кормить и любила смотреть, как я ем. И сейчас она легко задвигалась, собирая на стол тарелки и тарелочки.
- Знаешь, когда ты разбился, я села на пол и думаю: как же я теперь буду жить? А потом вдруг среди ночи проснулась и поняла: я жила ужасно...
- Что значит разбился?
- Разбился на самолете. Мне твоя соседка позвонила.
Плакала, говорила, что ты предчувствовал.
- На каком самолете?
- Рейс 349. Москва - Адлер.
- У него отвалилось крыло... - Я смотрел сквозь Мику в тот далекий сон.
- Это я не знаю. Это тебе лучше знать.
Я все понял и поверил. Самолет, на который я опоздал, разбился, и, поскольку я был зарегистрирован...
Я понял и поверил, но это не произвело на меня сейчас никакого впечатления. Замужество Мики заслонило мою собственную смерть.
- Я разбился, и ты тут же вышла замуж?
- Я вышла замуж вовсе не потому, что ты разбился.
- А почему?
- Я влюбилась.
- И ты не заплакала по мне?
- Я не поверила. Я знала, что с тобой все в порядке.
- Откуда ты могла знать?
- Чувствовала. Знаешь, я недавно смотрела телевизионный фильм. Там приходит чукча к милиционеру и говорит: "В тайге прячется человек". Милиционер спрашивает: "А ты откуда знаешь?" А чукча отвечает: "Я сюствую". Так и я. Сюствую.
На Мике была незнакомая мне длинная юбка, и вся Мика была другая, чужая, не моя. И я уже не верил, что когда-то обнимал ее и был любим ею.
- Я не верю, - сказал я.
- Привыкнешь.
- Привыкну, - пообещал я. - Я тебя забуду.
- Ты слишком знаешь меня, чтобы забыть.
- Я отомщу.
- Как? - Она перестала резать сыр и заинтересованно смотрела в мое лицо.
- Я женюсь и буду счастлив.
- Не будешь.
- Откуда ты знаешь?
- Сюствую.
Мика взяла губку и протерла клеенку на столе. На ней были изображены черешни - абсолютно такие, какие я покупал утром на базаре.
- Почему ты ничего не ешь?
- Не глотается. - Я взял ее за руку. - У тебя с ним так же, как со мной?
Мы смотрели друг на друга, глаза в глаза.
- По-другому. Нет гремучего прицела воспоминаний... Четыре года... Мика замолчала, будто листая в памяти год за годом. - По времени это столько же, сколько шла война. А где мои завоевания? Где мои награды?
- Какие могут быть награды у любви? Чувство само по себе - это и завоевание, и награда.
- Ты дал мне самый грустный опыт, который может дать мужчина женщине. Опыт унижения... Ты приходил и уходил и всякий раз боялся, что будет слишком долгое прощание. Мне казалось, что помимо любви ко мне у тебя должно быть чувство долга, но ты считал, что ничего не должен, тогда и я тебе ничего не должна.
- Какой бы я ни был, но второго такого ты не найдешь.
Я хотел, чтобы она испугалась и усомнилась.
- А я и не хочу такого второго. Я так много страдала с тобой, что у меня даже образовался условный рефлекс. Вот я вижу тебя, и мне хочется плакать. - Ее глаза заволокло слезами. - Знаешь, бывают сломанные замки, в которых проворачивается ключ. Ты стоишь и думаешь: вот сейчас отопрешь, сейчас... А ключ все проворачивается, и ты стоишь на улице и не можешь попасть в дом. Это с ума можно сойти.
Мы замолчали.
На улице звякнул велосипед. Мика вздрогнула.
- Мне все время кажется: телефон... - Она виновато улыбнулась сквозь слезы. - Я четыре года каждый день ждала твоего звонка и даже боялась пустить воду в ванной. Боялась, что не услышу.
- А почему он спит? - спросил я.
- Кто?
- Твой муж.
- Устал.
- А чем он занимался?
- Он археолог, недавно вернулся из Якутии. Нашел позвонок мамонта в районе вечной мерзлоты.
- А зачем он ему?
- Позвонок?
- Ну да...
- Чтобы представить себе весь позвоночник.
- А зачем представлять себе весь позвоночник?
- Чтобы воспроизвести мамонта целиком.
- А зачем воспроизводить мамонта, который давно сдох?
- Для истории... Когда через тысячу лет найдут твой позвоночник, им никто не заинтересуется.
- Почему же? Я вполне типичный представитель своего времени - честный, неустроенный, инфантильный...
- Честный вор, - подсказала Мика.
- Ну знаешь... Все мы что-то воруем и что-то безвозмездно отдаем.
- Ты ничего не отдаешь. Ты чемпион эгоизма, и в этом твоя творческая индивидуальность. Ты предпочитаешь жить удобно.
- Что значит: удобно?
- Удобная работа: и занят, и свободен. Удобный сын: и есть он, и нет его. Удобная женщина: можно прийти, можно уйти...
Я смотрел на Мику. Я никогда не предполагал, что в ней зрели эти мысли.
- Ты ненавидишь меня...
- Незавершенная любовь переходит в ненависть. Это нормально.
- И ты меня ненавидишь?
- Ненависть - это очень сильное чувство. Такое же, как любовь, только со знаком минус. Я тебя не ненавижу.
Я от тебя свободна. Не судьба, да и все.
- Почему не судьба?
- Я любила тебя сильнее, чем это нравится судьбе.
И потом, я не вовремя явилась в твоей жизни. Надо было на десять лет раньше или на десять лет позже. Я пришла в твои тридцать семь, а надо было в двадцать семь, когда ты был свободен. Или в сорок семь, когда устанешь терять...
- Судьба - не судьба... Просто я разбился, и ты бросила меня в ту же секунду.
- Ты был уверен, что я пойду за тобой в мир иной?
- Да, - сказал я серьезно. - Я был уверен.
- Дело не в том, разбился ты или нет, просто я износила наши отношения. Как туфли. Подошва отлетела.
- Почему?
- Люди любят друг друга, чтобы зачать ребенка и взрастить его для дальнейшей жизни. Есть время цветения - весна, а есть время урожая осень. Невозможно же цвести и весну, и лето, и осень, и зиму. Мои цветы облетели. А ребенка ты не хотел.
- Ты могла меня не слушать.
- Как я могла не слушать, когда ты был для меня священное существо.
- Но ведь все можно поправить.
- Только актеры могут играть один спектакль по десять раз. А мы не актеры, а люди. И не играем, а живем.
Из комнаты раздался мужской голос:
- Элла!
- Кто это: Элла?
- Я! - сказала Мика.
Я вспомнил, что полное ее имя - Микаэлла. Сейчас у нее все было другое: имя, одежда, глаза.
- Я тебе верил, - сказал я.
- А я тебе.
Я встал и пошел.
Я вышел сначала в прихожую, потом на лестницу. Когда я оказался на лестнице, я понял, что не могу идти. Мне захотелось сесть тут же, на ступеньку, но ее археолог с позвонком мог выйти и увидеть меня под дверью, как собаку. Это было бы слишком щедрым свадебным подарком.
Я пошел вверх, держась за перила, и добрался до последнего этажа. Дальше был чердак.
Я сел на самую верхнюю ступеньку и застыл. Все ощущения были выключены во мне. Видимо, сработали защитные силы организма, и он самоотключился, чтобы я ничего не чувствовал.
Я не помню, сколько прошло времени, когда я услышал клацающие деревянные шаги. Мика поднималась по лестнице. Она чуть придерживала у колен свою длинную юбку, чтобы не мести ею ступеньки, и походила на представительницу девятнадцатого века, идущую на бал в дворянском собрании.
- Не сиди на камне. Встань.
Я встал.
Она взяла меня за руку и подвела к лифту.
- Нажми кнопку.
Я нажал большую круглую кнопку лифта. Она стала светящейся и красной. Сквозь решетку двери было видно, как задвигались колесики и поползли тросы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102

загрузка...