ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


- Ты не мог бы за мной приехать? - спросил Лодя.
- Я работаю, - сказал я.
Я действительно работаю. У меня задолженность в редакции 24 листа, что составляет полгода работы. Если сидеть с утра до ночи, не отвлекаясь на сон и на обед, я могу погасить задолженность за полтора месяца. Но для этого необходимо, чтобы меня никто не отвлекал. Однако я не женат, живу вне обязательств, работаю дома, и моим временем распоряжаются по собственному усмотрению.
- Я развожусь, - сказал Лодя. - Мне нужна поддержка.
Когда-то у Лоди была свадьба, но на свадьбу он меня не позвал. Ему это даже в голову не пришло, поскольку родственник я дальний, а народу и без того много.
- Я очень занят, - сказал я.
- Ну неужели ты не можешь отвлечься на полтора часа?
Когда-то мы были маленькие и встречались на днях рождения. Сейчас мы выросли и практически не видимся, за исключением тех случаев, когда кто-то умирает. Когда кто-нибудь умирает - все собираются и узнают друг о друге все новости, тихо заинтересованно переговариваясь, как ученики во время контрольной. А родственники усопшего строго оглядываются, одергивают глазами.
Я, конечно, мог бы отказать Лоде. Но в отказе я усматриваю предательство детства и общих корней. Ведь я родился не сам по себе. До меня был мой папа, двоюродный брат Лодиного папы. Был мой дел, родной брат Лодиного деда. И общий прадед. В сущности, мы из одного древа. Но сегодня духовные и деловые связи сближают людей больше, чем кровные. И люди живут так, будто они родились не от древа, а сами по себе. И это в конце концов мстит одиночеством.
- Ладно, - сказал я. - Приеду.
- Дом с желтыми лоджиями, - напомнил Лодя. - Я буду стоять внизу.
Я подъехал с Ломоносовского проспекта и остановил машину против дома с желтыми лоджиями.
Лоди не было и близко.
Я выключил мотор. Взял с заднего сиденья папку с рукописями и стал работать, пристроив папку на колено.
..."Типоразмер" можно перевести как два слова - "тип" и "размер". А можно найти третье, которое по смыслу определяло бы "типоразмер". Я стал искать синоним.
За время работы в издательстве я перевел много разнообразных книг: о том, как перевозить бруснику (мы экспортируем бруснику в Италию), как содержать крупный рогатый скот.
Благодаря переводам я осведомлен во многих областях промышленности и сельского хозяйства и могу быть интересным собеседником. Но никто не говорит со мной ни о бруснике, ни о числе единиц оборудования. Всем хочется говорить о странностях любви, а в этом вопросе я вторичен и банален и похож на чеховского Ипполитыча, который утверждает, что Волга впадает в Каспийское море и что спать надо ночью, а не днем.
Мои переводы уходят за границу, и я никогда не встречал ни одного своего читателя. Приехал бы какой-нибудь слаборазвитый капиталист, позвонил мне домой и спросил:
- Это мистер Мазаев?
- Я.
- Спасибо, Мазаев.
- Пожалуйста, - сказал бы я.
И это все, о чем я мечтаю.
Лодя, однако, не появлялся, хотя мы договорились, что он будет ждать меня внизу с узлом или с узлами, в зависимости от того, как они переделят имущество.
Мне надоело сидеть. Я поднялся на четвертый этаж и позвонил в дверь.
Отворила жена брата. Она была бледная, лохматая, охваченная стихией отрицательной страсти.
- Скажи ему... - закричала она мне в лицо, не здороваясь. - Скажи ему, пусть он не забирает у меня дачу. Когда я ее заработаю... Я женщина! У нас ребенок!
Я вошел в комнату. Лодя стоял у окна ко мне спиной, сунув кулаки в карманы. Он был толстый. И в детстве тоже был толстый, с пухлым ртом.
- Отдай ей дачу, - сказал я. - Ты же не будешь там жить.
- Я туда носа не покажу! Я вообще эту дачу ненавижу! Я ее сожгу, но ей не отдам! Сожгу, а не отдам!
Лодя вытащил из кармана один кулак и потряс им над головой.
Я никогда его не видел таким. Лодя был флегма, и мне всегда казалось, что общая температура тела у него 34 градуса, как у медведя в спячке.
- Почему? - спросил я.
- Потому что она профурсетка.
Я пошел на кухню и, пока шел, искал синоним слову "типоразмер". Жена брата стояла посреди кухни и ждала результата переговоров.
- Он не отдает, - сказал я. - Он говорит, что ты профурсетка.
Жена брата посмотрела на меня глазами, сверкающими от слез. Ее лицо было красивым, одухотворенным от гнева.
- Митя... - тихо сказала она. - Вот ты послушай, что было: мы собирались в гости, он сказал: "Не крась губы, тебе не идет..." А я накрасила, потому что сейчас такая мода.
- Но если тебе не идет...
- Но если такая мода...
Я пошел к брату.
- Она накрасила губы, что тут особенного? - спросил я.
- Дело же не в том, накрасила она их или нет. Дело в том, что она превыше всего любит себя и свои удовольствия! А на меня ей плевать с высокой колокольни! Даже если я завтра попаду под трамвай, она вечером пойдет в кино и будет говорить знакомым, что ей очень тяжело и надо было отвлечься. Это страшный человек, Митя! Ты ее не знаешь! Это - чемпион эгоизма!
Я постоял и пошел на кухню. Квартира была старая, довоенной постройки, коридоры длинные. Я устал ходить туда и обратно.
- Он говорит, что ты чемпион эгоизма, - сказал я жене брата.
- Просто я ему надоела, и ему надо к чему-то придраться, - на ее глазах заблестели слезы. - Я все бросила ради него. Он сломал мою жизнь.
Я вздохнул и пошел в комнату.
- Она ради тебя все бросила. Нехорошо.
- А что у нее было, чтобы жалко было бросить? Это я бросил больных родителей! Будь проклят день, когда я ее встретил. Господи! - Лодя прижал руку к сердцу и поднял глаза к потолку, как святой Себастьян. - Если бы можно было проснуться, и ничего не было. Сон. Если бы можно было вернуться туда, в пять лет назад, я за версту обежал бы тот дом, в котором я ее встретил.
- Ладно, - сказал я, - я пошел!
- Куда? - растерялся Лодя и перестал быть похожим на святого Себастьяна. Стал Лодей. - Как это пошел?
- Вы просто любите друг друга. А я как дурак хожу туда-сюда.
Я понял: у них шла борьба за власть. Лодя хотел подчинить жену. А жена отстаивала свои права на индивидуальность.
- Но книги... - Лодя пошел за мной следом.
- Вы помиритесь, и мне придется везти твои книги назад. Я так и буду - туда, сюда... Некогда мне.
Из кухни выскочила жена брата и схватила меня за руку. Пальцы у нее были тонкие, но очень сильные.
- Подожди! - крикнула она.
- Пусть уходит! - крикнул Лодя и, схватив меня за другую руку, потянул к двери.
Я делал шаг вправо, потом два шага влево, в зависимости от того, кто меня дергал: Лодя или его жена. Жена была сильнее, и я побоялся за свой плечевой сустав.
- Больно же... - сказал я.
- Пусть останется, поест! Он же два часа внизу сидел! - сказала жена.
Это было справедливо, но Лодя справедливо боялся, что, если я задержусь, их зыбкие отношения примут прежний крен, и тогда Лодя останется без жены, а жена без дачи.
- Не нужна мне твоя дача, - сказала жена, отпуская мою руку.
- Да бери, пожалуйста, - уступил Лодя.
- На что она мне? Сидеть там одной, как сурок...
- Ты одна не будешь. Приятелей много.
- Приятелей много, а ты один.
Жена смотрела на Лодю. Ее губы вспухли от слез, как весенние почки. В глазах стояло солнышко.
- Прости меня, - попросила она. - Я больше не буду красить губы.
- Я не могу простить. Я поклялся здоровьем нашего ребенка. Если я тебя прощу, бог накажет...
- У бога столько дел: времена года менять. Баланс в природе поддерживать. Думаешь, ему есть время слушать твои глупые клятвы?
Жена взяла Лодю за руку, и они пошли по коридору. Вошли в комнату и закрыли за собой дверь.
Я хотел было выйти из квартиры, но не знал, как обращаться с замками.
Я заглянул в дверной глазок. Была видна лестница и лифт, уменьшенный оптикой.
Я пошел на кухню и сел на табуретку. Очень хотелось есть. На холодильнике лежала газета. Я раскрыл ее, прочитал: "Производственное объединение "Кзыл-Ту" приступило к серийному изготовлению оригинального термоса для хранения и транспортировки обеда из трех блюд..."
Я вернулся к входной двери и стал энергично орудовать с замками. В какой-то счастливый момент дверь раскрылась. Лестница и лифт явились мне в реальных размерах.
"Стандарт"... Тогда получится: "Подсчитано отдельно по номенклатуре и каждому стандарту". Не годится. Может быть, "индивидуальность". Но слово "индивидуальность" применяется только к одушевленному предмету и не может быть применимо к единице оборудования. Например, моя индивидуальность состоит в отсутствии всякой индивидуальности. Индивидуальность Киры - в том, что она женщина. Главное в ней - это стихия женственности, которая от нее исходит и охватывает людей, зверей и даже неодушевленные предметы. Когда она держит в руке, скажем, ложку, то это уже не просто ложка, а ложка плюс еще что-то, весьма загадочное и вкрадчивое.
Все люди, которых я знаю, где-то работают, что-то делают, сеют разумное, доброе, вечное и по десять лет ходят в одном и том же пальто. Кира - ничего не сеет и одевается по завтрашней моде. У нее есть манера опаздывать на час и на два. Но если бы Кира совсем забыла о свидании, я все равно ждал бы ее - день, два, неделю - до тех пор, пока она не вышла бы из дома, скажем, за хлебом и не наткнулась на мою машину случайно.
Мимо машины прошли двое: женщина и девочка лет четырех. Глаза у женщины полны слез, а губы девочки упрямо поджаты.
- Это хамство, - обиженно проговорила женщина. - Хамство, и больше ничего!
- Ну и пусть! - ответила девочка.
Я смотрел им вслед. О! Как бы я хотел, чтобы эта была моя семья. Вернее, вместо жены - Кира. А в дочках могла бы остаться именно эта юная хамка.
Из подъезда вышла Кира. Я смотрю на нее, и у меня настроение как у мальчика, которого взяли в цирк.
Кира садится в машину. Спрашивает:
- Хочешь яблоко?
- Нет, - отказываюсь я. Потом вспоминаю душистую упругость антоновки и говорю: - Вообще-то хочу...
Кира достает из сумки два яблока: одно для себя, другое, поменьше, для меня. При всем своем нежелании жить, она очень следит за своим здоровьем и не забывает о витаминах.
Я поднимаю очки на лоб и начинаю есть. Она искоса следит за мной, и я вижу, что ей все во мне не нравится.
- Может, пойти работать в штат? - раздумывает Кира.
- Ни в коем случае! - пугаюсь я, потому что не в состоянии совместить эти два понятия: Кира и штат.
Потом я думаю о том, что ежедневная служба дисциплинирует ее, и говорю: - А может, тебе действительно пойти в штат...
- Ты когда-нибудь играл сам с собой в бадминтон?
- Как это? - не понимаю я.
- Ну вот ты бросаешь волан. Он летит и падает в траву.
Ты подходишь, поднимаешь, возвращаешься на исходную точку. Опять бьешь ракеткой. Волан опять летит и падает в траву. Ты опять идешь, опять подбираешь...
- К чему ты это?
- К тому, что беседа - это тоже игра. Прием и подача.
А ведь я одна разговариваю.
- Почему?
- Я спрашиваю: "Хочешь яблоко?" Ты говоришь:
"Нет", потом тут же говоришь: "Да". Я спрашиваю: "Идти работать?" Ты говоришь "нет", потом тут же говоришь "да". Ты что, дурак?
Я боюсь сказать "нет", а потом тут же сказать "да".
- Не знаю, - говорю я, - вообще, я всегда хорошо учился...
- Господи... - вздыхает Кира.
Я обижаюсь, но не показываю вида. Иначе она скажет:
"Никогда не страдай при женщине. Вот придешь домой и страдай сколько хочешь".
Она злится и срывает на мне злость за то, что я - не тот, кто ей нужен. Ей нужен совершенно другой человек, а вместо него я. Со мной ей плохо, но без меня еще хуже.
Без меня ей некому будет показывать свою злость и не на ком ее срывать. У нее просто лопнет сердце.
Мы едем за город. Это называется у нас "по огородам". От основного шоссе идет бетонная дорога, по которой никто не ездит и не ходит.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102

загрузка...