ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


- Как хочешь...
На шоссе показались огни фар. Мишка подхватил канистру и выскочил на дорогу. Замахал руками. "Москвич" стал. Оттуда высунулся шофер.
- Налей бензинчику, - попросил Мишка. - Бензин кончился. - Мишка кивнул на сиротливо стоящий на обочине мотоцикл.
- А шланг есть?
- Нету.
- И у меня нет, - сказал шофер.
- Ну, извини.
Мишка вернулся к Таньке.
- Надо самосвал останавливать, - сказал он. - Там болт внизу, отвинтишь, и порядок. Там бак с болтом. Понимаешь?
- Ага, - сказала Танька, клацая зубами.
- На! - Мишка опять протянул пиджак. - А то дрожишь как с похмелья.
- Тогда и ты возьми половинку.
Стояли под пиджаком, прижавшись. Дождь шуршал в листьях.
- Жлоб ты все-таки, Мишка, из-за какой-то паршивой мотоциклетки готов на весь свет человека охаять, - сказала Танька.
- Я же за тебя волнуюсь, дура, - возразил Мишка. - Он тебе голову заморочит и бросит. Будешь потом на всю жизнь несчастная...
- Ты лучше за свою Малашкину волнуйся. А мы с Валерием Иванычем и без твоих советов проживем.
- А за Малашкину чего волноваться? Она человек верный...
Дед Егор не спал, когда в темноте в дом осторожно прокралась Танька.
- Ты где это шатаешься? - настороженно поинтересовался он.
Танька проворно вскарабкалась на печь, уютно устроилась.
Полежала, послушала ночь. Мерно тикали ходики, откусывали от вечности секунды и отбрасывали их в прошлое.
- Дедушка, - тихо спросила Танька, - а ты бабушку за что полюбил?
- А она меня приворожила.
- Как? - Танька приподнялась на локте.
- Травой присушила... Как-то сплю, слышу, коты под окнами разорались. Высунулся, хотел шугануть, а тут меня за шею - цап! И вытащили. Связали. В рот кукурузный початок, а на палец какую-то травку намотали. Гляжу: двое надо мной ногами дрыгают и поют. А на другую ночь мне Евдокия приснилась. Будто идет среди берез вся в белом. Как лебедь. Думаю: с чего бы это она мне приснилась? Я ее вовсе не замечал. А потом уже после свадьбы она мне созналась, что приворожила. Братья Сорокины за бутылку самогона провернули это мероприятие.
- А какая, песня? - спросила Танька.
- Вот чего не помню, того не помню... И Дуню не спросишь.
Танька задумалась...
И представилась ей такая картина.
...Летчик сидит на круглой поляне, как пастушок, и играет на трубе. Вдруг в кустах душераздирающе завопили коты.
- Кыш! - припугнул летчик и бросил в кусты консервную банку.
Коты заорали еще пуще. Тогда летчик поднялся... пошел в кусты, и в этот момент кто-то схватил его за ноги.
А дальше было так: летчик лежал в траве связанный, с кукурузным початком во рту, а два одинаковых деда в валенках вытанцовывали над ним и пели: "Ходи баба, ходи дед, заколдованный билет..."
Деды положили руки друг Другу на плечи и пошли легкой трусцой, перетряхивая ногами и плечами, как гуцулы.
Светало. Летчик не спал. Он лежал одетый на кровати в общежитии, глядел в потолок. Слушал многоголосье Кешиного храпа.
Потом встал, достал из-под кровати футляр, осторожно извлек оттуда трубу. Вышел в окно. Так было короче.
Солнце всходило над полем, и в его лучах каждая травинка казалась розовой. Стояла такая тишина, будто сам господь бог приложил палец к губам и сказал: "Тес..."
Летчик сел на пустой ящик из-под лампочек, вскинул трубу к губам и стал жаловаться. Он рассказывал о себе солнцу и полю и каждой травинке, и они его понимали.
- Слышь? - Фрося толкнула Громова в бок.
- А? Что? - проснулся Громов.
- Опять хулиганит, - наябедничала Фрося.
Громов прислушался.
В рассветной тишине тосковала труба.
- Который час? - спросил Громов.
- Шести еще нету.
- Ну это уж совсем безобразие!
Громов вылез из-под одеяла и стал натягивать брюки. Вышел на улицу.
Восход солнца, красота земли и высокое искусство трубача явились Громову во всей объективной реальности. Но Громов ничего этого не видел и не слышал. У него были другие задачи.
Громов обошел Журавлева и стал прямо перед ним, покачиваясь с пятки на носок.
Летчик увидел своего начальника. Перестал играть. Опустил трубу на колени.
- Я вас разбудил. Извините, пожалуйста...
- Лихач - раз... - Громов загнул один палец. - Пьяница - два. Бабник - три. Ночной трубач - четыре. Вот что, Журавлев, пишите-ка вы заявление об уходе. Сами. Так будет лучше и для вас, и для нас.
Летчик спрятал трубу в футляр и, глядя вниз, сказал очень серьезно:
- Василий Кузьмич, вы никому не скажете?
- Что "не скажу"? - удивился Громов.
- Я больной.
- А как же вы комиссию прошли? - удивился Громов.
- У меня необычная болезнь. Акрофобия. Боязнь высоты.
- Ну-ну... - Громов покачал головой. Сел на ящик. Закурил.
- Это у меня с детства. Я, знаете, когда был маленький, упал с качелей и с тех пор очень боюсь высоты. И падения.
- А что ж ты в летчики пошел? - спросил Громов, переходя почему-то на "ты".
- Назло себе. Чтобы преодолеть.
- Да... - Громов потушил сигарету. Встал. - А может, и не надо преодолевать. Может, тебе лучше музыкой заняться. Играл бы себе на трубе. И не упадешь никогда. Риска никакого.
- Я занимался. Я окончил музыкальное училище.
- И чего? Платят мало? Так это смотря где... Вон у нас в ресторане "Космос" Митрофанов. Трубач. Вдвое больше меня зарабатывает. И живет по-человечески. Целый день на рыбалке, а вечером веселье.
- Но ведь я считаю, что человек должен преодолевать трудности, а не идти у них на поводу, - твердо сказал летчик.
- Ну-ну... - Громов встал. Перед тем как уйти, предупредил: - Ну, а насчет амурных дел ты давай поаккуратней. Тут у нас так: или женись, или не морочь голову, или я тебя вышвырну как кота, и никакая акрофобия тебе не поможет.
Татьяна Канарейкина проехала на своем велосипеде мимо муравейника с муравьями, миновала Сукино болото, выехала на поле и покатила среди высокого ковыля. Трава была не кошена, скрывала велосипед, и если посмотреть со стороны, то можно было подумать, что Танька парит над шелковым ковылем.
У крайней избы стояла бабка Маланья и смотрела с надеждой. А из окна правления высунулась соперница, Малашкина Валя, и крикнула:
- Канарейкина! Тебя председатель зовет!
Танька сошла с велосипеда, прислонила его к забору, поправила на багажнике тяжелую сумку. Возмутилась вслух:
- Ну, Мишка... Из-за своей поганой мотоциклетки всю общественность на ноги поднял!
Она подошла к правлению колхоза. Перед тем как войти, отряхнула юбку ладошкой, покрутила бедрами, чтобы шов стал на место. Сунулась в окно, чтобы посмотреть, как в зеркало, на свое отражение. В окне на нее строго смотрели председатель колхоза Мещеряков и солист ансамбля "Романтики" Козлов из девятого "Б".
Мещеряков махнул рукой, дескать, заходи.
Танька зашла и скромно присела на кончик стула.
- Что такое Варна, знаешь? - спросил Мещеряков.
- Что? - не поняла Танька.
- Сигареты такие есть. "Варна".
- Я не курю. Врет он все.
- Кто врет?
- Мишка.
- Да подожди ты со своим Мишкой. Варна - это город в Болгарии, на море. Курорт. Усекла?
- Усекла.
- Чего ты усекла?
- Курорт.
- Ты слушай. Не перебивай. Мне сейчас звонили... Приехал мужик. Ездит по области. Собирает народные таланты. Потом, кто понравится, - возьмут в Саратов. А там, кто победит, - в Москву, а оттуда - в Болгарию на международные соревнования. Усекла?
- Спортсменов?
- Да ты слушай ухом, а не брюхом, - вмешался Козлов. - Тебе же говорят: народные таланты. Самодеятельность.
- Ну и что? - спросила Танька.
- Так вот, ансамбль просит, чтобы ты у них пела, - пояснил Мещеряков. - А то у них солистки нет.
- Это они народные таланты? - Танька с пренебрежением показала на Козлова. - Надо Маланью или Пахомова выставить. Пахомов на ложках, и на балалайке...
- Во-во... - отреагировал Козлов. - Его сейчас вся область ложками и балалайками... А мы по нему электричеством ударим.
- По кому? - не разобрала Танька.
- По мужику, который таланты собирает, - пояснил Козлов. - Ну, чего смотришь? Тебя же общественность просит. А ты кочевряжишься... А еще комсомолка... Культмассовый сектор.
- Давай, давай, Татьяна, соглашайся, а то некогда мне. Меня народ ждет...
- Тогда и Мишку надо ввести, - поставила Танька свои условия.
- Да ну его! - отказался Козлов. - Он аритмичный.
- Без Мишки я не буду.
- Ладно. Бери Мишку, - согласился Мещеряков. - Собирайте свою шантрапу и репетируйте.
- И трубача из Верхних Ямок надо взять.
- Из Верхних Ямок нельзя, - запретил Козлов. - Он не наш.
- Владимир Николаевич, это летчик, который нас опыляет. Вместе хлеб сеем. Можно сказать, член бригады.
- Ну, если вместе, значит, наш. Бери.
- Тогда пусть мне Малашкина на бланке официальное письмо отстукает: так, мол, и так... А я представитель общественности.
Николай Канарейкин сидел в аудитории машиностроительного техникума напротив очкастого парня и, беззвучно шевеля губами, смотрел в потолок.
Очкастый полистал зачетную книжку Николая, потом спросил, нарушив тягостную тишину:
- Николай Егорович, сколько вам лет?
- Сорок пять, - ответил Николай.
- Понятно... А зачем вы учитесь?
- Мещеряков заставляет.
Мещеряков действительно хотел, чтобы у него в колхозе были дипломированные кадры.
Очкастый протянул Николаю зачетку, вежливо пригласил:
- Приходите на будущий год.
Николай взял зачетку и пошел к двери, и в это время из его правой штанины выпала шпаргалка гармошкой.
Студенты-заочники, каждый из которых годился ему в сыновья, дружно и беззлобно засмеялись.
Николай шагнул через шпаргалку. Вышел из кабинета в коридор. Из коридора на улицу. Залез в газик, снял свои ботинки, переобулся в резиновые сапоги, заляпанные подсохшей светлой грязью.
В это время к газику подошел сержант Ефимов.
- Привет, Коля, - поздоровался Ефимов. - А я дочку твою вчера видел. Просто красавица вымахала...
- Где ты ее видел? - хмуро удивился Николай. Танька сидела на почте, сортировала письма и думала о своем. Не о письмах же ей думать. И представилась ей такая картина:
...Громов вынес на летное поле небольшой столик. Фрося поставила стул.
- Спасибо большое, - поблагодарила Танька.
- Ручка с чернилами нужна? - спросила Фрося.
- Нет. У меня шариковая, - отказалась Танька и вежливо кивнула летчику. - Приступайте.
Летчик встал перед Танькой и вскинул трубу к губам. Заиграл мелодию зарубежного автора из фильма "История любви". А Танька запела - негромко, вкрадчиво и с вариациями. Получилось просто потрясающе.
Фрося и Громов не выдержали красоты мелодии и, взявшись за руки, лирически затанцевали за спиной у летчика.
- Секундочку... - Танька остановила летчика и обратилась к танцующим: - Простите, я не могу вас взять. Вы не из нашего района.
Те вздохнули и скромно сели на траву.
- А вы играйте, - сказала Танька летчику.
Тот не играл. Широко раскрытыми глазами смотрел на Таньку, будто в первый раз ее видел.
- Какая вы... - с восхищением проговорил летчик. - Мы уедем с вами в Саратов, потом в Москву, потом в Варну. Мы завоюем весь мир, как Армстронг и Элла Фитцжеральд...
- Играйте, играйте, не отвлекайтесь, - скромно, но с достоинством ответила Танька...
...В этот момент распахнулась дверь, и в помещение почты вошел летчик Валерий Иванович Журавлев - не в видении, а на самом деле. Рядом с ним был маленький лысый мужик, который не присутствовал в Танькиных мечтах и поэтому как бы подтверждал реальность происходящего.
Летчик подошел к соседнему окошку и сдал почтовичке Клаве корреспонденцию в бумажном мешке. Потом расписался в ведомости и, ни слова не говоря, направился к двери.
- Товарищ летчик! - окликнула Танька и поднялась со своего стула.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102

загрузка...