ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


- Я подумаю, - обещаю я.
- Думай, - соглашается он. - А я побегу. У меня операция. У меня больной на столе.
Ничего себе, больной на столе, а он треплется на посторонние темы. Вот и доверяйся после этого врачам.
Я кладу трубку и думаю о тезисе "возненавидь".
Наверняка Энергия Ненависти поддерживает, как и всякая энергия. Но я сейчас люблю его как никогда, вернее, как когда-то. Когда мы шли с ним по лесу, а впереди поблескивал пруд. Над нами взлетела стая ворон и раздался шум, будто вороны побежали по верхушкам деревьев. Он остановился и поцеловал меня. Губы у него были холодные. Когда он меня желал особенно сильно, у него были холодные губы.
Я представляю их вместе. Она носит волосы назад, и ее удобно гладить по голове. Он гладит ее, сильно придавливая волосы ладонью. У него такая манера. Так он гладил меня, и Машку Кудрявцеву, и нашу собаку Фильку. У Фильки от этой процедуры оттягивались верхние веки, обнажались белки и глаза становились как бы перевернутыми. Такие таза бывают на фотографии, если ее перевернуть головой вниз.
Может быть, действительно определить себя в дурдом. Раньше это заведение называлось "дом скорби". Мне дадут байковый халат, и я буду бродить, обезличенная, среди таких же, в халатах. Там все скорбят. Все в халатах. И я - как все.
В середине дня звонит Другая Подруга. Все-таки дотерпела до середины дня.
- Как ты? - спрашивает она. Хочет выяснить, как я корчусь, а потом побежать к Подруге и рассказать. Это даже интереснее, чем сходить в театр. Тут ты и драматург, и актер, и режиссер. А там - пассивный зритель.
- Что ты имеешь в виду? - не понимаю я.
- Ну, вообще... - мнется Другая Подруга.
- Индира Ганди в Москву приехала, - говорю я. - На отца похожа.
- На какого отца?
- На своего. На Джавахарлала Неру.
- А-а... - соображает Другая Подруга. - А зачем она приехала?
- По делам. А час назад произошла стыковка грузового корабля.
- Где?
- В космосе.
- А ты откуда знаешь?
- В газете прочитала. Ты газеты получаешь?
Но Другую Подругу интересует не то, что происходит в мире и в космосе, а непосредственно в моем доме.
- Ты-то как? - снова спрашивает она.
- А что тебя интересует? - наивно не понимаю я.
- Ну так... в принципе.
- В принципе, - говорю я, - неудобно сидеть на двух базарах одним задом, если даже он такой большой, как у тебя.
- Ты что, обиделась? - подозревает Другая Подруга.
- Нет. Что ты...
Я возвращаю трубку на место. Представляю себе смущение Другой Подруги и ее летучую досаду. "Несчастные сукины дети", - прочитала я недавно. Не помню, у кого и где. Так и мы все: несчастные сукины дети - сыны и дочери. Мы сами во всем виноваты, нас не за что жалеть. Но мы несчастны, и нас надо пожалеть.
Ближе к вечеру звонит Гомонов и приглашает на концерт знаменитого певца. Лучше бы сел и написал главу. Обычно я не принимаю никаких мелких, равно как и крупных, услуг. Но если я останусь дома, я буду думать, а мне нельзя. Так же, как замерзающему спать. Ему надо двигаться, ползти.
Из соседней комнаты доносится смех Маши и Кости. А точнее - ржание. Так активно радостно воспринимать мир могут только очень молодые и очень здоровые организмы, у которых отлично отлажены все системы.
Певец на сцене поет и движется. Его ноги ни секунды не стоят на месте. Эту манеру принес к нам в Союз негр из "Бони М". Наш ничем не хуже: курчавый, весь в белом атласе, летящая блуза, пульсирующий нерв, будто его подключили к розетке с током высокого напряжения.
Я смотрю на него бессмысленным, застывшим глазом, как свежемороженый окунь с головой. Я не могу сказать, что мне нравится. И не могу сказать: не нравится. Мои нервы отказываются участвовать в восприятии. Мне все равно. Даже если бы на меня сверху стала падать люстра, я не поднялась бы с места.
Певец окончил песню. Сидящие передо мной девушки захлопали, заверещали, забились в падучей. Одна из них побежала вниз с букетом цветов. Я догадалась, что это - сырихи. Слово "сыриха" зародилось в пятидесятые годы, во времена славы Лемешева. Поклонницы стояли под его окнами на морозе и время от времени заходили греться в магазин "Сыр" на улице Горького. Сыриха - это что-то глупое и неуважаемое обществом. Зато молодое и радостно восторженное.
Я давно уже заметила, что природа действует по принципу "зато". Уродливый, зато умный. А если умный и красивый, зато пьет. А если и умный, и красивый, и не пьет (как я), зато - нет счастья в жизни. И каждая судьба - как юбилейный рубль: с одной стороны одно, а с другой - другое.
Окончилось первое отделение.
Мы с Гомоновым вышли в фойе. Он стоял возле меня - некрасивый, изысканный, как барон Тузенбах в штатском. Вид у него был понурый, оттого, что не написал главу и не придумал, как наврать.
Случайно я напоролась на свое отражение в зеркале и не сразу узнала себя. Во мне что-то существенно изменилось. Раньше у меня было выражение надежды и доверия. Я была убеждена, что меня все любят. Я к этому привыкла. Сначала меня любили в семье, потому что я была младшая. Потом меня любили в школе, потому что я была способная и добросовестная. Наша классная воспитательница входила в класс и говорила: "Все вы лодыри и разгильдяи. Одна Перепелицына как звезда в тумане". Перепелицына - это я. Потом меня любили в институте, на кафедре, в городе Нуре. Меня безнадежно и ущербно любил Востриков до тех пор, пока не возненавидел. Но я не замечала ни любви, ни ненависти. Как говорила моя мама: "Старуха на город сердилась, а город и не знал". Я привыкла к тому, что я самая красивая, самая умная, самая-самая. А сейчас надежда, и доверие, и самость сошли с моего лица. Оно стало растерянное и туповатое, как у покинутой совы.
- Вы, наверное, думаете, зачем я вас пригласил?
- Нет. Не думаю, просто лишний билет и свободный вечер.
- Нет. Не просто, - серьезно возразил Гомонов. - У меня к вам очень важный разговор.
Может быть, он решил сделать мне официальное предложение?
- Нина Алексеевна, я хочу у вас спросить: стоит мне оставаться в науке?
- Но ведь вы уже пишете диссертацию... - удивилась я.
Диссертация Гомонова похожа на комнату Маши Кудрявцевой - несобранная, хламная, но в ней есть нечто такое, будто в эту же самую комнату через разбитое окно хлещет летний грибной дождь.
- Ну и что? Все пишут, - обреченно согласился Гомонов. - Но, может быть, я бездарен...
- Кто вам это сказал?
- Востриков.
- Он так и сказал? - не поверила я.
- По форме иначе, но по существу так...
Этот принцип называется "топи котят, пока слепые". Востриков сознательно или бессознательно боится конкуренции. Но не могу же я сказать, что самый бездарный изо всех бездарных, король бездарностей - это сам Востриков. Все его статьи вылизаны и причесаны, но ни дождя, ни солнца там нет. Там просто нечем дышать.
- А зачем вы верите? У вас должно быть свое мнение на свой счет... дипломатично вывернулась я.
- У меня его нет, - Гомонов искренне вытаращил глаза. - Я про себя ничего не понимаю...
Я давно заметила, что талантливые люди про себя ничего не понимают.
- Вы правы, - сказала я. - Пишут все, но вы - настоящий ученый. И ваши ошибки для меня дороже, чем успехи Вострикова.
Гомонов смотрел на меня, как сыриха на Лемешева. Он видел во мне не только меня, но и подтверждение себя. Последнее время он потерял себя, поэтому на его лице поселилось отвращение к жизни. А потерять себя так же мучительно, как потерять другого. Например, Мужа. Но я вернула Гомонову себя, и его глаза стали медленно разгораться, как люстра над залом. Он похорошел прямо на глазах, как Золушка после прихода феи.
- Спасибо... - он сжал мою руку, и в нее потекли радостно заряженные флюиды.
Началось второе отделение.
Певец вышел на сцену и стал петь "Рондо" Моцарта.
Рондо - сугубо фортепьянное произведение, и в том, что певец предложил вокальную интерпретацию - элемент неожиданности и авантюрности, как в диссертации Гомонова. Певец поет Моцарта, чуть-чуть подсовременив, и это подсовременивание не только не убивает, но, наоборот, проявляет Моцарта. Я ощущаю, почти материально, что Моцарт - гениален.
Я вспоминаю, что он умер молодым, до сорока, и его похоронили чуть ли не в общей могиле с нищими. Моцарт был гений - зато умер молодым.
Известна его история с "Реквиемом", который он писал в предчувствии смерти. Он был молод и не созрел для смерти. Он тосковал вместе со своими клавесином и страдал так же, как я в последние три дня. Может быть, не так же, по-другому... Хотя почему по-другому?
Страдания и радость у всех выражаются тождественно. Значит, так же. Значит, я не одинока.
У меня есть особенность: не любить свою жизнь. Возможно, это исходит из знака скорпиона, себя пожирающего. Я тоже пожираю свое полусиротское детство, свою плохо одетую, а потом униженную юность, свою зрелость, оскверненную, как взорванная могила... Но сейчас, в эту минуту, моя жизнь кажется мне возвышенной и осмысленной. Лучше быть жертвой, чем палачом. Лучше пусть тебя, чем ты. Мне, во всяком случае, лучше.
Концерт окончился в половине одиннадцатого. До конца субботы оставалось полтора часа. Если за полтора часа ничего не случится, то можно сказать, что я уцелела.
Что вывезло меня из субботы?
1. Тактика Кутузова.
2. Гомонов. Я запустила Гомонова в его судьбу. Как сказала бы моя мама: "Умирать собирайся, а жито сей".
3. Моцарт. Причастность к Великой Энергии Страдания. Если страдали такие люди, почему бы и мне не пострадать, в конце концов.
Когда я вернулась домой, Машка Кудрявцева спала с выражением невинного агнца, и ее губы отдельно спали на ее лице.
Воскресенье
Я сижу на диване и смотрю в одну точку перед собой. В этой точке нет ничего интересного, просто мне лень переводить зрачки на другой объект. Мое состояние называется "дистресс". От него могут быть две дороги: одна - на балкон, с балкона - на землю с ускорением свободно падающего тела. Другая дорога - в обратную сторону. Из дистресса - в нормальный стресс, из стресса - в плохое настроение, из плохого настроения - в ровное, а из ровного - в хорошее.
Первую дорогу я могу проделать сама. А вот вторую я сама проделать не могу. Надо, чтобы кто-то пришел, взял меня за руку и вывел из дистресса в стресс, из стресса - в плохое настроение, и так далее, через страдания к радости.
Но кто может меня вывести? Муж? Подруга? Другая Подруга? Машка Кудрявцева с Костей?
Раздается звонок. Я перевожу глаза со стола на телефон. Телефон молчит. Тогда я понимаю, что звонят в дверь.
Я поднимаюсь и иду к двери. И открываю дверь.
В дверях - моя соседка по этажу, которую я зову Беладонна, что в переводе с итальянского означает "прекрасная женщина".
Беладонна работает в торговой сети, весит сто сорок килограмм и похожа на разбухшего младенца. Она толстая и романтичная. Мой Муж звал ее "животное, исполненное грез".
Наши отношения строятся на том, что иногда по утрам я даю ей огурец или капусту, в зависимости оттого, что есть в доме. Иногда я кормлю ее горячим завтраком, и она радуется как девочка, потому что вот уже много лет не ест, а только закусывает.
Сейчас она на бюллетене по причине поднявшегося давления. Она сидит в одиночестве и лечится коньяком. Одной ей скучно, и она зовет меня выпить рюмочку.
Когда я плохо живу, или мне кажется, что я живу плохо, я иду к Беладонне и, побыв у нее десять минут, понимаю, что я живу хорошо. Она как бы определяет ту черту, за которую уже не упасть, потому что некуда. Ее черта лежит на самом дне.
Беладонна берет меня за руку, выводит из квартиры и перемещает в свою. Ее квартира не убирается и похожа на склад забытых вещей.
Цветной телевизор включен. Идет повторение вчерашней передачи. Я сажусь в кресло и начинаю смотреть телевизор.
На столе стоят бутылка коньяка, пол-литровая банка черной икры и пустая рюмка.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102

загрузка...