ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

И зал внимал.
- А потом днем я опять пришел к шестерке. Сел на лавку.
- Зачем? - спросил судья.
- Что "зачем"? Сел или пришел?
- Зачем пришел? - уточнил судья.
- За бутылкой.
- Так вы же уже взяли утром, - напомнил судья.
"Ромашка" посмотрел на судью, не понимая замечания.
- Ну да, взял... - согласился он.
- Куда же вы ее дели?
- Так выпил... - удивился "Ромашка".
- С утра? - в свою очередь удивился судья.
- Ну да! - еще больше удивился "Ромашка", не понимая, чего тут можно не понять.
- Дальше, - попросил судья.
- Я, значит, сижу, а он подошел, сел рядом со мной и спихнул. Вот так, - "Ромашка" дернул бедром. - Я упал в грязь.
"Ромашка" замолчал обиженно, углубляясь в прошлое унижение.
- Ну а дальше?
- Я пошел домой. Взял нож. Высунулся в окно и позвал: "Коль..." Он пошел ко мне. Я встал за дверями. Он постучал. Я открыл и сунул в него нож. Он ухватился за живот и пошел обратно. И сел на лавку. А потом лег на лавку.
"Ромашка" замолчал.
- А потом? - спросил судья.
- А потом помер, - ответил "Ромашка", подняв брови.
Медицинская экспертиза показала, что нож попал в крупную артерию, и потерпевший умер в течение десяти минут от внутреннего кровотечения.
- Вы хотели его убить или это получилось случайно? - спросил судья.
- Конечно, хотел, - "Ромашка" нервно дернул лицом.
- Может быть, вы хотели его только напугать? - мягко, но настойчиво спросила женщина-заседатель, как бы наводя "Ромашку" на нужный ответ.
Если бы "Ромашка" публично раскаялся и сказал, что не хотел убийства, что все получилось случайно, он судился бы по другой статье и получил другие сроки.
- Нет! - отрезал "Ромашка". - Я б его все равно убил!
- Почему? - спросил судья.
- Он меня третировал.
Чувствовалось, что слово "третировал" "Ромашка" приготовил заранее.
Зал зашумел, заволновался, как рожь на ветру. Это был ропот подтверждения. Да, "Березка" третировал "Ромашку", и тот убил его потому, что не видел для себя иного выхода. Драться с ним он не мог - слишком слаб. Спорить тоже не мог - слишком глуп. Избегать - не получалось, деревня состояла из одной улицы. Он мог его только уничтожить.
- Садитесь, - сказал судья.
"Ромашка" сел, и над залом нависло его волнение, беспомощность и ненависть к умершему. Даже сейчас, за гробом.
Судья приступил к допросу "Березкиной" жены. Вернее, вдовы.
Поднялась молодая рослая женщина Тоня, с гладкой темноволосой головой и большими прекрасными глазами. Инна подумала, что, если ее одеть, она была бы уместна в любом обществе.
- Ваш муж был пьяница? - спросил судья.
- Пил, - ответила Тоня.
- А это правда, что в пьяном виде он выгонял вас босиком на снег?
- Было, - с неудовольствием ответила Тоня. - Ну и что?
То обстоятельство, что ее муж пил и дрался, не было достаточной причиной, чтобы его убили. А судья, как ей казалось, спрашивал таким образом, будто хотел скомпрометировать умершего. Дескать, невелика потеря.
- Обвиняемый ходил к вам в дом?
- Заходил иногда.
- Зачем?
Судья хотел исключить или, наоборот, обнаружить любовный треугольник. Поискать причину убийства в ревности.
- Не помню.
Она действительно не помнила - зачем один заходил к другому? Может быть, поговорить об общем деле, всетаки они были коллеги. Истопники. Но скорее всего - за деньгами на бутылку.
- Когда он к вам приходил, вы с ним разговаривали?
- Может, и разговаривала. А что?
Тоня не понимала, какое это имело отношение к делу: приходил или не приходил, разговаривала или не разговаривала.
Судья посмотрел на статную, почти прекрасную Тоню, на "Ромашку" - и не смог объединить их даже подозрением.
- Вы хотите подсудимому высшей меры? - спросил судья.
- Как суд решит, так пусть и будет, - ответила Тоня, и ее глаза впервые наполнились слезами.
Она не хотела мстить, но не могла и простить.
- Озорной был... - шепнула Инне сидящая рядом старуха. - Что с его ишло...
Сочувствие старухи принадлежало "Ромашке", потому что "Ромашка" был слабый, почти ущербный. И потому, что "Березку" жалеть было поздно.
Инна внимательно поглядела на старуху и вдруг представила себе "Березку" - озорного и двухметрового, не знающего, куда девать свои двадцать девять лет и два метра. Ему было тесно на этой улице, с шестеркой в конце улицы и лавкой перед шестеркой. На этой лавке разыгрывались все деревенские празднества и драмы. И умер на этой лавке.
- Садитесь, - разрешил судья.
Тоня села, плача, опустив голову.
Стали опрашивать свидетелей.
Вышла соседка подсудимого - баба в ситцевом халате, с прической двадцатилетней давности, которую Инна помнила у матери. Она встала вполоборота, чтобы было слышно и судье, и залу. Принялась рассказывать:
- Я, значит, побежала утречком, набрала грибов в целлофановый мешок. Отварила в соленой водичке, скинула на дуршлаг. Собралась пожарить с лучком. Говорю: "Вась, сбегай за бутылкой..."
- Опять бутылка! - возмутился судья. - Что вы все: бутылка да бутылка... Вы что, без бутылки жить не можете?
Свидетельница замолчала, уставилась на судью. Челюсть у нее слегка отвисла, а глазки стали круглые и удивленные, как у медведика. Она не понимала его неудовольствия, а судья не понимал, чего она не понимает.
Повисла пауза.
- Рассказывайте дальше, - махнул рукой судья.
- Ну вот. А потом он забежал на кухню, взял нож. А дальше я не видела. Потом захожу к нему в комнату, а он под кроватью сидит...
Судья развернул тряпку и достал нож, который лежал тут же на столе как вещественное доказательство. Нож был громадный, с черной пластмассовой ручкой.
Зал замер.
- Да... - судья покачал головой. - С таким тесаком только на кабана ходить.
И преступление выпрямилось во весь рост.
"Ромашке" дали одиннадцать лет строгого режима. Он выслушал приговор с кривой усмешкой.
Судья испытывал к "Ромашке" брезгливое пренебрежение. А женщины-заседатели смотрели на него со сложным выражением. Они знали, что стоит за словом "строгий режим", и смотрели на него как бы через это знание. А "Ромашка" не знал, и ему предстоял путь, о котором он даже не догадывался.
Суд кончился.
"Ромашку" посадили в машину и увезли. Все разбрелись с отягощенными душами.
Инна и Адам пошли в санаторий.
Дорога лежала через поле.
Солнце скатилось к горизонту, было огромное, объемнокруглое, уставшее. Инна подумала, что днем солнце бывает цвета пламени, а вечером цвета тлеющих углей. Значит, и солнце устает к концу дня, как человек к концу жизни.
Вдоль дороги покачивались цветы и травы: клевер, метелки, кашка, и каждая травинка была нужна. Например, коровам и пчелам. Для молока и меда. Все необходимо и связано в круговороте природы. И волки нужны - как санитары леса, и мыши нужны - корм для мелких хищников. А для чего нужны эти две молодые жизни - Коли и Васи? Один - уже в земле. Другой хоть и жив, но тоже погиб, и если нет "иной жизни", о чем тоскливо беспокоилась клоунеса, значит, они пропали безвозвратно и навсегда. А ведь зачем-то родились и жили. Могли бы давать тепло - ведь они истопники.
Кто всем этим распоряжается? И почему "он" или "оно" ТАК распорядилось...
Вошли в лес. Стало сумеречно и прохладно.
Инна остановилась и посмотрела на Адама. В ее глазах стояла затравленность.
- Мне страшно, - сказала она. - Я боюсь...
Ему захотелось обнять ее, но он не смел. Инна сама шагнула к нему и уткнулась лицом в его лицо. От него изумительно ничем не пахло, как ничем не пахнет морозное утро или ствол дерева.
Инна положила руки ему на плечи и прижала к себе, будто объединяя его и себя в общую молекулу. Что такое водород или кислород? Газ. Эфемерность. Ничто. А вместе - это уже молекула воды. Качественно новое соединение.
Инне хотелось перейти в качественно новое соединение, чтобы не было так неустойчиво в этом мире под уставшим солнцем.
Адам обнял ее руками, ставшими вдруг сильными. Они стояли среди деревьев, ошеломленные близостью и однородностью. Кровь билась в них гулко и одинаково. И вдруг совсем неожиданно и некстати в ее сознании всплыло лицо того, которого она любила. Он смотрел на нее, усмехаясь презрительно и самолюбиво, как бы говорил: "Эх, ты..." - "Так тебе и надо", мысленно ответила ему Инна и закрыла глаза.
- Адам... - тихо позвала Инна.
Он не отозвался.
- Адам!
Он, не просыпаясь, застонал от нежности. Нежность стояла у самого горла.
- Я не могу заснуть. Я не умею спать вдвоем.
- А?
Адам открыл глаза. В комнате было уже светло. Тень от рамы крестом лежала на стене.
- Ты иди... Иди к себе, - попросила Инна.
Он не мог встать. Но не мог и ослушаться. Она сказала: иди. Значит, надо идти.
Адам поднялся, стал натягивать на себя новый костюм, который был ему неудобен. Инна наблюдала сквозь полуприкрытые ресницы. Из окна лился серый свет, Адам казался весь дымчато-серебристо-серый. У него были красивые руки и движения, и по тому, как он застегивал пуговицы на рубашке, просматривалось, что когда-то он был маленький и его любила мама. Инна улыбнулась и поплыла в сон. Сквозь сон слышала, как хлопнула одна дверь, потом другая. Ощутила свободу, которую любила так же, как жизнь, и, засыпая, улыбнулась свободе. Провела ладонью по плечу, с удивлением отмечая, что и ладонь и плечо - не прежние, а другие. Раньше она не замечала своего тела, оно имело как бы рабочее значение: ноги - ходить, руки работать. Но оказывается, все это, вплоть до каждой реснички, может существовать как отдельные живые существа и необходимо не только тебе. Гораздо больше, чем тебе, это необходимо другому человеку. Инна заснула с уверенностью, что она - всесильна и прекрасна. Ощутила себя нормально, ибо это и есть норма - слышать себя всесильной и прекрасной. А все остальное - отклонение от нормы.
Птицы молчали, значит, солнце еще не встало. Облака бежали быстро, были перистые и низкие.
Цвела сирень. Гроздья даже по виду были тугие и прохладные. Адам посмотрел на небо, его глаза наполнились слезами. Он заплакал по жене. Ему бесконечно жаль стало свою Светлану Алексеевну, с которой прожил двадцать лет и которая была порядочным человеком. Это очень ценно само по себе - иметь дело с порядочным человеком, но, как оказалось, в определенной ситуации это не имело ровно никакого значения. Он понимал, что должен уйти от нее, а значит, нанести ей реальное зло.
Адам пошел по аллее к своему корпусу. Деревья тянулись к небу, ели сплошные, а березы - ажурные. Одна береза лежала поваленная, с выкорчеванными корнями. Корни переплелись, как головы звероящера. У одной головы болел зуб и корень-рука подпирал корень-щеку. "Инна", - подумал Адам.
Пробежал ежик. Он комочком перекатился через дорогу и нырнул в высокую траву. "Инна", - подумал Адам.
Все живое и неживое слилось у него в единственное понятие: Инна.
Облака бежали, бежали, бежали... Адам остановился, вбирая глазами небо и землю, испытывая гордый человеческий настрой души, какого он не испытывал никогда прежде. Он был как никогда счастлив и как никогда несчастен.
На завтрак Инна пришла позже обычного. Адам ждал ее за столом.
Она волновалась - как они встретятся, что скажут друг другу. Тот человек, которого она любила, умел сделать вид, что ничего не случилось. И так у него это ловко выходило, что Инна и сама, помниться, усомнилась. И засматривала в его безмятежное лицо.
Инна подходила к столу - прямая и независимая, на всякий случай, если понадобится независимость. Адам поднялся ей навстречу. Они стояли друг против друга и смотрели, молча - глаза в глаза, и это продолжалось долго, почти бесконечно. Со стороны было похоже, будто они глядят на спор: кто дольше?
Кто-то очень умный, кажется даже царь Соломон, сказал о любви: тайна сия велика есть. Тайна - это то, чего не знаешь.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102

загрузка...