ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Потянулись долгие четыре года.
Лора сидела одна по вечерам и в праздники, и в Новый год. Когда били куранты, Лора торопливо писала на бумажке желание, а потом съедала эту бумажку, запивала бокалом шампанского и ложилась спать. А по бокам дрожали стены, орала музыка. Люди встречали Новый год.
Главврач запрещал Лоре ходить одной по гостям и по театрам. Он был очень ревнивый и просил войти в его положение. Лора была включена в его радости, но выключена из его обязательств. Время шло. Сын уже заканчивал институт, ему остался последний курс, но в это время какое-то маленькое африканское государство обрело независимость, и Главврачу предложили поехать в Африку, возглавить клинику и оказать дружественную поддержку.
Главврач попросил Лору войти в положение маленького государства.
Сильные были сильны своей силой.
А слабые - своей слабостью.
Что оставалось Лоре? Верить во всеобщую разумность и ждать: придет Хороший Человек и включит ее в орбиту своих радостей и своих обязательств. И никому не надо будет входить в положение другого, потому что у них будет общая судьба и общее положение.
У Лоры - часто встречающийся тип лица. Таких, как она, - тринадцать на дюжину. Он придет к ней только за то, что она - это она. И ни за что больше.
Начался восьмичасовой сеанс. Перед кинотеатром стало пусто.
"Дом мебели" закрылся. Хозяева жизни уехали.
Таня закончила работу и ушла из процедурного кабинета.
Ждать было бессмысленно, но Лора стояла и ждала. Сработала инерция преданности.
К кинотеатру подошла няня с ребенком. Няне было лет восемнадцать. Округлая, с прямыми льняными волосами, она походила на кокосовый орех.
Девушка стояла, задумчиво глядя над ребенком, как бы всматриваясь в неясные контуры своего будущего.
Постояла и ушла. Вокруг снова стало пусто. И в Лоре - пусто.
А есть ли ты, всеобщая разумность? Или все - пустое нагромождение случайных случайностей. И если сверху упадет кирпич - тоже случайность. Он мог бы и не падать. А мог бы упасть на кого-то другого. Почему именно на нее? За что?
- Я так и знал, что вы подождете...
Лора сильно вздрогнула и обернулась.
Он стоял перед ней - молодой и бородатый. Князь Гвидон в джинсах. Откуда он появился? Может быть, прятался за афишей...
- А вы что, нарочно прятались?
- Нет. Я опоздал.
- А почему вы опоздали? - спросила Лора, еще не понимая, но предчувствуя, что случилось счастье.
- Я забыл, что Казахстан. Я только помнил, что Средняя Азия. Где жарко...
- А как же вы нашли?
- Я списал все кинотеатры с подходящими названиями: "Киргизия", "Тбилиси", "Алма-Ата", "Армения", "Ташкент", - он загибал пальцы правой руки, а когда пальцы кончились, перешел на левую руку, - "Ереван", "Баку", "Узбекистан"...
- "Узбекистан" - это ресторан.
- И кинотеатр тоже есть. В Лианозове. "Ашхабад" в Чертанове. "Тбилиси" - на Профсоюзной. Я уже четыре часа езжу.
- Но Тбилиси - это же не Азия.
- Все равно там жарко...
Он замолчал. Смотрел на Лору. У него было выражение, как у князя Гвидона, когда он, проснувшись, увидел вдруг город с теремами и церквами.
- Я так и знал, что вы подождете...
- Почему вы знали?
- Я видел ваши глаза.
СЧАСТЛИВЫЙ КОНЕЦ
Я умерла на рассвете, между четырьмя и пятью утра.
Сначала стало холодно рукам и ногам, будто натягивали мокрые чулки и перчатки. Потом холод пошел выше и достал сердце. Сердце остановилось, и я будто погрузилась на дно глубокого колодца. Правда, я никогда не лежала на дне колодца, но и мертвой я тоже никогда раньше не была.
Мое лицо стянуло маской, и я уже не могла им управлять. Мне было не больно и ничего не жалко. Я лежала себе и лежала, и даже не думала, как я выгляжу.
В восемь часов в коридоре зашлепали шаги. Это из детской комнаты вышел мой сын Юраня.
"Босой", - подумала я. Он всегда ходил босиком, как лесной полудикий мальчик, и я всегда ему говорила: "Ноги".
Юраня прошлепал по коридору и остановился возле комнаты отца. Муж кашлянул и перевернулся.
Дверь скрипнула, - должно быть, Юраня приотворил ее и спросил заискивающим шепотом:
- Ты уже встал?
- Ну, что тебе? - спросил муж оскорбленным голосом. Он не любил, когда его беспокоили в выходной день.
- Мне надо в кино. У меня абонемент. В девять часов начало, - так же шепотом просвистал Юраня.
Ему казалось, что если он шепчет, то почти не будит отца, и тот может беседовать с ним не просыпаясь.
- Буди маму, - распорядился муж.
Он не любил, когда на него перекладывали чужие обязанности. Свои, кстати, он тоже нес с отвращением.
Дверь в мою комнату заскрипела.
Юраня помолчал, потом сказал:
- Она спит.
- Ничего. Встанет, - сказал муж.
- Она спит, - повторил Юраня. - И очень бледная.
В двенадцать часов меня забрали в больницу, а на другой день выдали обратно.
На меня надели платье макси. Это платье мне привезли год назад из Парижа, и у меня тогда появилась еще одна проблема: проблема шикарного платья. Оно было совершенно неприменимо и висело в шкафу, шуршащее и сверкающее, как бесполезное напоминание о том, что человек создан для счастья.
Соседка с шестого этажа сказала:
- Ее на том свете и не примут. Молодая совсем.
- Мальчишечку оставила, - вздохнула другая соседка. Она довела своего сына до пенсии, а я даже не довела до третьего класса. Соседка прочертила в уме всю не пройденную мною дорогу и покачала головой.
Юраня приходил и уходил, гордый. Все его ласкали, и ему льстило всеобщее поклонение. Настроение у него было неплохое. Накануне я его предупредила:
- Если меня не будет и все скажут, что я умерла, ты не верь.
- А где ты будешь?
- Я поселюсь на облачке и буду смотреть на тебя сверху.
- Ладно, - согласился Юраня.
Дворничиха Нюра удивлялась с претензией: еще вчера она меня видела на улице с авоськой и даже слышала, как я разговаривала с соседом. Я спросила:
- Ефим, на кого ты похож?
- А что? - удивился Ефим.
- Да уж больно нарядный. Как барышня.
- А я всегда так одеваюсь, - обиделся Ефим.
- Мужчина должен быть свиреп и неряшлив, - сказала я и побежала в подъезд.
Еще вчера я была здесь, со всеми, а сегодня - неизвестно где. И если это перемещение произошло со мной, значит, оно существует вообще и может произойти с кем угодно, в частности, с ней, с Нюрой.
Мой муж никогда раньше не верил в мои болезни и сейчас не поверил в мою смерть. Ему в глубине души казалось, что это - мои штучки.
Квартира была полна народу. Я почему-то думала, что придет меньше людей. Откровенно говоря, я подозревала, что меня и похоронить будет некому. Я привыкла всегда все делать сама и одна, привыкла ни на кого не рассчитывать. И если бы я могла сама себя похоронить, я именно так бы и поступила.
Но, как ни странно, все обошлось и без меня. И место на кладбище выбили, и документы оформили.
Работник загса, женщина в серой кофте, выдала моему мужу справку, а взамен потребовала мой паспорт. Муж протянул ей паспорт, она заглянула в него безо всякого интереса, а потом порвала на две части и бросила в плетеную корзину для бумаг.
Когда муж увидел, как рвут мой паспорт, он понял, что я действительно уволена из жизни и уже ничего нельзя переменить. Теперь он был свободен, но что делать со свободой - еще не ясно. И нужна ли она ему. Как ни говори, а пользы от меня было гораздо больше, чем неудобств.
Когда муж вернулся из загса домой, вид у него был приторможенный, будто он тоже объелся снотворным.
В обеденный перерыв прибежали мои подруги Аля и Зля. Они обе были красивые, но красоту Али видела я одна, а красоту Зли - все без исключения.
Аля жила одна, без любви и без семьи. Она считала меня благополучной и не понимала - как можно было поменять то состояние на это. Что бы ни было в жизни, но разве лучше лежать такой... так...
Зля была так же благополучна, как я, у нее была та же проблема вечернего платья. И она так же устала от вариантов. Даже не устала, а была разграблена ими и пуста. Но сейчас она понимала, что никогда не уйдет из жизни по собственному желанию и ей придется испить всю чашу до дна.
Они глядели в мое лицо-маску и удрученно молчали. Моя смерть была поучительна для обеих.
Я дружила с каждой порознь, а они между собой нет У них были друг к другу какие-то нравственные претензии, но сейчас, возле моего гроба, эти претензии казались несущественными.
- Мы все перед ней виноваты, - сказала Аля. - Никто не хотел знать, что с ней происходит. Никто не хотел помочь.
- А как можно было помочь, когда ей никто не был нужен?
Телефон звонил довольно часто. Муж брал трубку и говорил, что я не могу подойти, потому что я умерла.
Там, видимо, наступала глубокая пауза. Люди ошеломленно молчали и не знали, как себя вести: то ли расспрашивать, то ли не расспрашивать. Тот, кто звонил, - молчал. Муж тоже молчал, потом прощался и клал трубку.
А звонил ли Он? Скорее всего, нет. Ждал, когда я позвоню. В последний раз мы с ними решили: любовь - это еще не повод, чтобы ломать жизнь своим детям, и стали искать варианты, при которых бы всем было хорошо.
Мы бились, как мухи о стекло, и даже слышали собственный стук, но ничего не могли придумать.
- Давай расстанемся, - предложила я.
- А как жить? - спросил он.
Этого я не знала. И он не знал.
- Ну, давай так, - сказала я.
- Это не жизнь.
- А какой выход.
- Если бы я разбился на самолете, это был бы самый счастливый конец.
- А как же дети? - спросила я.
- Они будут любить мою память.
...Интересно, звонил ли Он? Или позвонит через два дня, как обычно.
- А она умерла, - скажет муж.
Он замолчит. И муж замолчит. А потом муж попрощается и положит трубку. Вот и все. Без вариантов.
Смерть скучна тем, что не предполагает вариантов.
К вечеру из другого города приехала моя мама.
Она сказала мужу, что не оставит ему ни одной тарелки и ни одной наволочки. Лучше все перебьет и порвет, чем ему оставит.
Он обиделся и сказал:
- Перестаньте городить чепуху.
Мама ответила, что это он виноват в моей смерти и лучше бы умер он, а не я.
Муж ответил, что это с ее точки зрения. А с точки зрения его матери лучше так, как сейчас.
Часам к десяти все разошлись. Квартира опустела.
Надо мной где-то высоко и далеко тикали часы. Потом послышался гул, будто открутили кран с водой. Я догадалась, что муж смотрит по телевизору футбол.
Мать вошла и спросила:
- Ты что, смотришь футбол?
Он ответил:
- А что мне делать?
И в самом деле...
Хоронили меня через два дня.
Снег почти сошел, бежали ручьи. Земля была влажная, тяжелая, и это производило удручающее впечатление на живых.
Рядом было несколько свежих могил, украшенных искусственными венками, а сверху покрытых целлофаном.
Сойдут дожди и грязь, целлофан снимут, и могилы будут иметь нарядный вид.
Земля застучала о мой гроб.
Холмик получился маленький едва, заметный над землей. Его засыпали живыми цветами, и это было лучше, чем венки, хотя венки практичнее.
А потом я увидела Бога.
Он был молодой и красивый.
Я подошла к Нему в длинном блестящем платье и посмотрела в Его глаза.
- Прости меня, - сказала я.
- Люди просят, чтобы я оставил их на земле подольше, а ты взяла и ушла сама. Зачем?
- Я не видела выхода.
- А это выход?
- Здесь нет вариантов. Я устала от вариантов.
- А потерпеть не могла?
- Я не могла смириться и не могла ничего изменить.
Что-то тревожащее достало меня из прежнего существования, и я заплакала.
Он погладил меня по волосам:
- Не плачь, я жалею тебя. Видишь, я тебя жалею.
- Я тебя звала. Я ждала, что ты нас рассудишь. Почему ты меня не слышал?
- Я тебя слышал. Я тебе отвечал: потерпи, все пройдет.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102

загрузка...