ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

 

Помог Чернову прикрепить бурдюк к куску ткани, коим препоясал обычную свободную рубаху. Похожим куском обмотал Бегуну голову.
– Сущий даст – не попадём в холод, – озабоченно сказал Кармель.
Он не сомневался, что забег Чернова окажется удачным, его Вера – Вера Хранителя Книги – не оставляла места для пустых сомнений. Он даже не вспоминал, что уже опыт нынешнего Пути подсказывает: не все встречи Бегуна с очередным Зрячим сразу ведут в Сдвиг. Бывало, что не сразу. Бывало, что ещё происходило немало событий, причём не слишком радостных, как правило. В отличие от Хранителя Чернов помнил всё преотлично и, представляя мучительное движение по песку в никуда, здраво полагал, что придётся вернуться и бежать вновь и ещё раз вернуться и снова бежать. А воды и пищи – всего ничего, и лучше бы Кармель оказался прав в своей вере в то, что у Главного Программиста сбоев в программе не может быть.
Интересно бы знать, что об этом в Книге сказано? Но Кармель выдаёт цитаты из неё, дозируя информацию по граммам и лишь в те моменты, когда его молчание становится опасным. А сейчас опасности не наблюдалось. Бегун готов к старту.
– Удачи тебе, – только это и сказал на прощание.
И Чернов потрусил, не особо напрягаясь, поскольку понимал: любое ускорение – лишняя потеря жидкости, которой в человеческом организме не излишне.
На первые километра три его хватило. Потом он остановился, сел на песок, откупорил бурдюк и глотнул отвратительно тёплой воды. Ещё плеснул в ладонь и обтёр лицо. Осмотрелся. Складывалось ощущение, что Вефиль попал в самую большую пустыню в этом ПВ и именно в её центр. И в означенном центре, совсем недалеко – в километре, наверно, – от краткого привала Чернова, что-то затеивалось, что-то прихотливое и ещё – пугающее, потому что непонятное. Как будто туман, оставшийся где-то далеко в пространствах и временах, пришёл сюда, в это просвеченное и прожаренное солнцем ПВ, пришёл крохотной своей частичкой, но не погиб от зноя, а наоборот – начал разрастаться, подниматься к небу от песка. Чернов сидел, обняв бурдюк с водой, и смотрел тупо, как в километре от него возникала серая дымка, расползалась по поверхности песка, поднималась к небу, приглушая его отчаянно голубой цвет, приближалась к солнцу. И тут вдруг родилась дурацкая мысль: а не принесёт ли эта дымка – или туман? – счастливую прохладу в мир огня, не станет ли легче дышать, не она ли, дымка эта, и есть напророченная Хранителем надежда?
Чернов поднялся с песка – ничего даже стряхивать с одежды не пришлось: песчинки ссыпались, как притянутые гравитацией, – и медленно-медленно двинулся навстречу неопознанному природному явлению. Опять синдром Голливуда: ему бы бежать на всякий пожарный прочь, а он, подобно героям «horror'а», идёт к Неведомому, как загипнотизированный. Может даже на собственную погибель.
И ведь понимал, а шёл, кретин!
А дымка впереди начинала густеть. Середина её уплотнялась, становилась непрозрачной. И в этой непрозрачности возникло – видимое даже издалека! – этакое турбулентное движение, этакие завихрения родились и, соответственно, вовсю завихрились, и всё это двигающееся, вихрящееся стремилось вверх, вверх, вверх, образуя как бы некое веретенообразное вертикальное тело, как у бабочки, а темнеющая от него к краям дымка вполне ассоциировалась с крыльями бабочки. Впрочем, никаких краёв у дымки уже не было: всё пространство впереди Чернова стало серым, исчезла голубизна неба, погасла желтизна песка, и, постепенно закрываемое чернеющим веретеном, меркло солнце.
К месту было вспомнить о повторяющейся ситуации, именующейся «фигец котёнку Машке».
А что, предположите, следовало делать Чернову? Бежать прочь?.. Но гигантская бабочка приближалась быстрее, чем он мог бы улепётывать. Стоять на месте и ждать, когда она достигнет его и что-то случится – может, к худу, а может, и к добру? Но никакой обещанной надежды впереди Чернов не видел. Он никогда не попадал в земные пустыни, даже в Средней Азии – в советские годы, вестимо, – не успел побывать по малости своих тогдашних лет. Он не знал, как выглядят тайфуны, самумы, смерчи, торнадо и тэ дэ, он вообще не представлял, какое из вышеперечисленных явлений – пустынное, а какое – водное, потому что интересы его никогда не касались всяких климатических катаклизмов, он про них даже кино смотреть не любил. Но интеллект не пропьёшь и не пробегаешь: он понимал, что какое-то из оных явлений – перед ним. Может, правда, малость модифицированное, адаптированное к условиям данного ПВ.
Что там говорилось про надежду, которой не обнесёт его Сущий?
В самом низу «туловища», почти у земли, у песка, возник огонёк. Сначала крохотный, но отчётливо видный – поскольку расстояния между Черновым и «бабочкой» сократилось вдвое, – он равномерно мигал: гас и загорался, гас и загорался, как будто кто-то (или что-то) сигналил (сигналило) Бегуну: иди сюда, ничего не бойся, здесь хорошо… И он, обалдуй, пошёл-таки, всё ещё загипнотизированный, хотя мысль работала ясно и чётко, подсказывала: болотные огни, огни святого Эльма, прочая нечисть – куда ты, Чернов недоделанный, прёшь? Но ноги переставлялись сами по себе, и он продолжал путь (с маленькой буквы) или всё-таки Путь (с прописной), поскольку и эта пустыня, и этот самум-смерч-тайфун – всё являлось приметами пути и Пути. С какой буквы ни назови – всё верно окажется.
И странная штука: чем ближе Чернов подходил к «бабочке», совсем почерневшей и практически погасившей дневной свет, тем и вправду становилось прохладнее. Даже пить расхотелось, хотя это, не исключено, от страха.
А огонёк мигал. И Чернов теперь видел, что он зажжён где-то внутри черноты, и чтобы добраться до него, Чернову придётся войти в «туловище», а что уж там с ним стрясётся – Сущий ведает. То, что всё это – проделки Единственного Климатолога и, на полставки, Верховного Энтомолога, Чернов не сомневался. Вера его крепчала на глазах – буквально, потому что перед глазами вырастали подробности «бабочки». Чернов представлял, что в неё можно войти, она – нематериальна, а, скорее, – энергетична. Но рядом с Верой не умирал и страх, а вся энергетика бешеной турбулентности явления пугала не мистически, а вполне практически: вот войдёт он к огню и к этакой матери будет раздавлен, размолот, расплющен и развеян. А что до надежды, то вот вам ещё цитатка из классика: «Надежды юношей питают…»
Обидно было расплющиться и развеяться в прекрасные тридцать три…
И он приблизился к чёрному – или оно накрыло его. Какая, к чёрту, разница, когда ничего, кроме этой черноты, в мире больше не существовало! Он нырнул в неё, как в ночь, и ничего не почувствовал, кроме лёгкого прохладного движения воздуха, как будто все эти потоки и вихри суть вывеска, рекламный эффект, а внутри можно жить, дышать полной грудью и не мучиться от жары.
Или Сдвиг произошёл и Чернов очутился в следующем ПВ? Тогда где Вефиль? Где его искать? И почему – без встречи со Зрячим?
Но вопросы заглохли и умерли в миг, когда от по-прежнему мерцающего, не ставшего более реальным и близким огня отделилось нечто белое, тоже крылатое, как показалось, невесть откуда взявшееся в царстве сплошной черноты, и стремительно понеслось вниз – к Чернову.
Он невольно шагнул назад и упал. И исчез из реальности.
Глава двадцать первая
СМЕРЧ
И снова возник в ней, то есть в реальности. Но возник… как бы это помягче сказать… неявно, что ли, нематериально, то есть взгляд его парил над землёю и был именно его, Чернова, взглядом, но самого Чернова, то есть человечка с руками-ногами-головой, нигде не было. Один взгляд в пространстве – как улыбка Чеширского кота. Как это могло произойти, Чернов не знал и, что несвойственно его здравомыслию, ничуть не стремился узнать. Он ощущал внутри себя удивительный покой, будто и не было доселе никаких тягот Пути, не было дичайшего нервного напряжения, боли не было, страхов. Да ничего по его ощущениям не было! Просто с некой большой высоты видел Чернов всё, что происходило внизу, будто не Чернов он теперь, а некий бесплотный дух, про которого сказал классик: «По небу полуночи ангел летел». И нравилось ему быть ангелом, нравилось лететь бесплотным по небу полуночи, и не беспокоило его отсутствие рук-ног-головы, ничего, повторим, его в себе любимом не беспокоило.
Но зато сильно беспокоило другое – вне себя любимого, а именно то, что внизу как раз и происходило и что вышеозначенный, удивительный покой нарушало. Внизу, если обратиться к другому классику, «всё было мрак и вихорь». То есть смерч-самум-торнадо, начавшийся чёрной «бабочкой» с огоньком в пузе, накрыл пустыню этаким, говоря красиво, турбулентным покрывалом, могучими крыльями могучей бабочки накрыл, а если говорить честно, то ужас внизу творился – малопредставимый даже любителям фантастики. Чёрное варево, перемешиваемое гигантской, но и Чернову невидимой поварёшкой, подсвеченное уже не одним, а тысячами огней, которые будто разогревали его, а оно кипело, выплёскивалось в воздух фонтанами то ли грязи, то ли нефти… Хотя при чём здесь нефть? Бестелесный ангел Чернов всё же соображал вполне по-человечески. Выбегая из Вефиля – когда это произошло? – никаких признаков нефтедобычи или нефтеразведки он не заметил, а предположить, что по непонятным причинам из-под слоя песка вдруг выплеснулись наружу нефтяные запасы местного ПВ – это уже не фантастика, это уже чушь собачья. Скорее всего, полагал Чернов, случившееся явление природы есть всё же разновидность именно земного смерча-самума, а почему оно чёрное и огнями полыхает – загадка. Чернов надеялся, что он не долго пробудет ангелом, Сущий вообще не практикует долгих задержек Бегуна в одном ПВ и не снисходит до каких-либо объяснений того, что в этих ПВ творится. Почему? По кочану. Иных объяснений у Чернова не имелось…
Да, кстати, а где тот ангел-неангел, который полетел на Чернова от ещё одинокого огонька, горящего в пузе «бабочки»? Куда он делся? Не в него ли превратился Чернов, не соединились ли две индивидуальности и теперь едины в небе полуночи или полудня – не разобрать в темноте?
«Разумеется, соединились», – услышал он слова, которые не прозвучали, а просто всплыли у него в мозгу.
И вот странность: Чернов нимало не удивился возникшему с кем-то телепатическому общению, скорее всего – с тем самым ангелом «бабочки», не удивился, потому что вольно принял для себя идею единства ангела и человека. А о причине такого противоестественного единства и гадать не приходилось: Сущий захотел – вот универсальная формула для верующих и неверующих, путешествующих сквозь пространства и время в мире, придуманном и сотворённом Сущим – только для себя, только для собственного… чего? Удовольствия? Или удовлетворения. Или развлечения. Или использования бесконечного времени. Продолжать сей список можно тоже бесконечно, и ничего правдой не окажется. Сущий правду видит, но, как и положено, не скоро скажет. Или никогда не скажет. Кощунство? Да Сущий упаси! Никакого кощунства. Верховный Творец, столь плотно (по давно отработанному плану? экспромтом?) занявшийся довольно странным проектом Исхода некоего народа сквозь множество ПВ, громоздящий на Пути всякие изобретательные и не очень страшилки, то и дело намекающий поводырю народа, то есть Бегуну, что он, то есть Бегун, – уникален в этом проекте, а может, и во всех остальных, бывших до нынешнего и будущих после него, Творец этот действительно волен делать то, что хочет. На то он и Творец. Даже превращать человека и ангела в этакое Недреманное Око, которое, судя по услышанной Черновым реплике, будучи объединённым, существует всё же в двух ипостасях, которые могут общаться между собой.
Чем Чернов немедленно воспользовался.
«Ты кто?» – спросил он тоже мысленно.
«В этом временном периоде я – это ты, – туманно объяснил ангел, – то есть я существую для того, чтоб ты сумел понять, для чего существуешь ты».
«Круто завернул, – восхитился Чернов. – А если попроще и поподробнее? А то я не очень понимаю, где я и что я сейчас. То ли дух, то ли вообще один взгляд… Сохранивший, впрочем, способность соображать».
«Дух? – с изумлением переспросил собеседник, или ангел.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62

загрузка...