ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

 

Чернов видел по телевизору, как они танцуют… А тут толпа узрела Бегуна, и все прямо рванулись к нему, и Чернов, убоявшись, что его раздавят, рванул в сторону, обегая толпу и норовя влететь в город целым и невредимым. Но – облом! Нагнали, повалили, придавили, придушили, и Чернов уже мысленно простился с белым светом и вечностью своей на этом свете, как вдруг стало легко дышать, чьи-то руки помогли ему подняться, он увидел рядом сияющую рожу Кармеля, и она, то есть рожа, проорала ликующе:
– Мы дома. Бегун! Мальчик сказал: «Мы дома!» Он сказал: «Это – конец Пути!» Он сам сказал это, Бегун! Сразу сказал! Мы дома, дома, дома!
Мальчик сказал. Сказал, сказал, сказал. Всего лишь. Вот так он и приходит, оказывается, – конец Пути: вдруг, сразу и совершенно не вовремя… Мельком подумал о том и тут же вспомнил миг, в котором он – когда это было? сегодня? вечность назад? – исчез во Тьме, вспомнил этот миг, а в нём – мелькнувшее в сознании или, скорее, в подсознании отчаянное: пусть бы всё это кончилось, к такой-то матери! Тогда – всего лишь мелькнувшее и абсолютно не зафиксировавшееся на фоне крика-просьбы, крика-угрозы неведомому, называемому Сущим, а теперь вот всплывшее и давшее Чернову точный и единственный ответ: он захотел!
И сразу же невероятной тяжестью – что там толпа радостных вефильцев! – навалилось на него ощущение огромной личной беды. Какой? Да проще простого её выразить: почему конец? Зачем конец? Почему вдруг и сразу?.. И – как вывод, скорый и категорический: я не хочу, чтобы Путь кончался!!!
И словно пробуя голос после излишне дружеских объятий в плотном песке дороги, проложенной, как оказалось, по древней гананской земле:
– Я не хочу… – хрипло, тихо, самому себе.
А Кармель услыхал. Спросил:
– Что не хочешь?
Надо было отвечать.
Но надо ли отвечать, задал себе очередной риторический вопрос Чернов, становясь одновременно злым и хладнокровным, мысля чётко и жёстко, надо ли показывать невольную свою слабость людям, которым он нужен всегда сильным и неутомимым? Нет, не только не надо, сам себе ответил, но просто невозможно. Он – один. Он – Бегун-на-все-времена. Он – вечен. Путь его – непрекращаем. А то, что вефильцы вернулись домой, так это и вправду – повод для радости. Для их радости, но и для его – тоже…
Что-то подсказывало Чернову – то ли подсознание безумное, то ли опять подсказка извне затесалась, – что финал Пути вефильцев не обязательно совпадает с финалом его, Бегуна, Пути. Не Пути вообще – от начала Света до прихода Тьмы, как по Книге, но конкретного Пути вечного Бегуна или, что соответствует нынешним реалиям, изъятого из смертной жизни сокольнического жителя Чернова. Что-то – или всё же Кто-то с любимой прописной? – подсказывало Чернову, что придётся ему – Бегуну, а не Чернову, хотя, на его взгляд, это было сейчас одинаково, – куда-то ещё бежать, с кем-то встречаться, кого-то искать – прежде чем он вернётся в свои разлюбезные Сокольники. Вернётся – буквально! – доживать. Чтоб когда-нибудь – хочется верить, что не скоро! – помереть тихой смертью и вновь воплотиться в кого-то смертного и вновь ждать Вызова в Путь. Не помня ничего из того, что было прежде…
Что-то подсказывало – так.
Но Чернов послушал подсказку и не стал суетиться. Он сейчас был одним из вернувшихся – только лишь. Бегуном, но – вефильцем. Понимал: он захотел конца Пути, правильно захотел – как наставлял старец-Зрячий, и нате вам – «Мы дома!». Так не радость ли это двойная для Чернова-Бегуна? Во-первых, он довёл вефильцев до родных земель. Во-вторых, он научился хотеть. Кажется ему, что научился…
И отбросил назойливое: ничему он не научился, ничего не понял, попадание – случайное. Отбросил, потому что это назойливое мешало ему сейчас (потом додумаем, домучаем, докопаемся…), и принялся честно и искренне радоваться тому, что было во-первых.
Он схватил Берела под пузо, закрутил его, подбросил, поймал, ещё подбросил… А поймали мальчишку другие руки, потому что их тянулось множество к Избранному, и Чернов влился во всеобщее довольно-таки бессмысленное по форме гулянье. Но к чему придираться к форме, когда суть верна, а люди смертельно устали и им невдомёк и незачем было сочинять какие-то осмысленные целевые действия, долженствующие означать радость возвращения к истокам. Для кого означать? Для стороннего здравого зрителя? Не было никаких сторонних и здравых, а Чернов почти сразу осознал себя одним из многих, из всех. Да он и был таким на самом деле…
Потом они пили и ели – все вместе: на площади у Храма, на улицах, на крышах домов. Они пили и ели, безжалостно и бездумно уничтожали последние запасы вина и пищи, которые сохранились – вопреки всем испытаниям и невзгодам. Они и верно не задумывались, что завтра надо будет снова есть и – не исключено! – пить вино. Они были дома, повторим в который раз, они пришли в своё родное Междугорье, они знали, что рядом, максимум в пешем переходе длиной в одно солнце, – соседи: другой город, другая деревня, где живут такие же гананцы, как и они, и быт тот же, и язык тот же, и можно будет одолжиться у них всем, что требуется для жизни. Точнее – для обживания… Да и вообще: срок отсутствия Вефиля в родных местах исторически не столь громаден, чтобы забыть о городе и его обитателях, тем более что у них, у пришельцев, возвращенцев – Книга Пути…
Кармель поднял кружку с вином, подождал, покуда собравшиеся на площади умолкнут, а громоголосье на соседних улицах станет потише, и тогда сказал торжественно:
– Я хочу провозгласить всем вам слова, которые появились в Книге Пути только-только – там, где ещё вчера был чистый лист. Вы все знаете, что это случается лишь тогда, когда происходит событие, достойное быть названным в Книге, и то событие, свидетелем которого явились люди, Книгу стерегущие. Вот эти слова: «И привёл Бегун народ Гананский в дом, что был домом народа Гананского от начала Света и будет домом его до прихода Тьмы, что бы ни случилось под солнцем и под луной. И настала радость в доме том великая, и стало всем ясно, что не зря были испытания, которые выпали на долю народа, потому что Книга не погибла, не исчезла, не потерялась на поворотах Пути, а осталась с народом. А пока Книга с народом Гананским, дом его цел, мир его надёжен, вера его крепка. Но что делать Бегуну, который привёл народ Гананский в дом, откуда в одном из прошлых своих Путей увёл его? Что делать ему, обречённому на вечный бег по бесконечным Путям Сущего? Кто скажет истину? Кто успокоит бегущего и утешит теряющих его? Кто?» – Кармель умолк, обвёл ожидающим взглядом собравшихся, будто и впрямь верил, что найдётся хоть один, угадавший правильный ответ.
И кто бы мог подумать? Нашёлся-таки. Один. Медленно, словно и впрямь угадывая, точнее – подбирая нужные слова, Чернов продолжил начатое Хранителем и невесть кем написанное в Книге:
– «Я утешу теряющих – тем, что сохраню их дом, и позволю вырасти хлебу и созреть винограду, и дам силу чревам их жён, и вдохну жизнь в их новых сыновей и дочерей, и мир у них будет в доме, и покой в душах – но лишь до поры, когда Я им скажу: Путь ждёт… Я успокою бегущего тем, что лишу его памяти, как лишал всегда прежде, чтоб его спокойная смертная жизнь не была отягощена Знанием, которое не под силу нести смертному, но лишь вечному даётся оно в ношу, и станет он жить, не ведая о Вечности – но лишь до поры, когда Я скажу ему: Путь ждёт…» – Теперь и Чернов замолчал, будто исчерпал силу угадывать слова.
Хранитель смотрел на него с восхищением, замешенным на восторженном страхе. Произнёс с растяжкой:
– Ты знаешь… Ты умеешь… – и уже без страха, а просто ликующе подхватил оборванную многоточием мысль: – «Но Бегун, вернувшийся на новый Путь, опять всё начнёт сначала, потому что память его будет чистой, как у новорождённого младенца, а народ Гананский – наоборот – не забудет ничего из свершившегося с его людьми ранее. И новый Путь опять станет Путём слепого, что прозревает от шага к шагу, и измученного земными тяготами, что избавляется от накопленных мук, сбрасывая их на Пути, и копит иные, обретая их на том же Пути. Потому что Закон Вечности прост и неизменен: всегда слепой ведёт уставшего по Пути от мира к миру. Потому что Закон ещё и справедлив: слепой обретает зрение, а усталый – покой. Но спрашиваю Я: надолго ли им это?..» – И на сей раз он притормозил цитирование, ожидающе глядя на Чернова. Проверяя?..
А Чернов легко подхватил, не преминув, однако, вставить:
– Мы прямо как ведущие «Городка»… – Для себя сказал, кто бы его здесь понял! Поэтому и сказал по-русски. А продолжил на местной, хорошо уже освоенной смеси арамейского с древнееврейским: – «Я и отвечу: лишь до конца одного Пути. А начнётся иной Путь – всё пойдёт точно так же, как было всегда, как было в начале Света и будет до прихода Тьмы, но лишь до того мига, когда Бегун наконец почувствует и осознает разумом и душой силу своего желания и волею своей перельёт её в тех, кто идёт за ним…» – Чернов остановился, почему-то поднял очи горе и произнёс тихо и умоляюще – только для кого, спрашивается, произнёс:
– Я же почувствовал силу… Я же смог…
Никто ему, разумеется, не ответил. Лишь Кармель сочувственно смотрел на Бегуна, потом обнял его за плечи, сказал нарочито весело:
– Чего зря печалиться, Бегун? Так устроен мир: ты – впереди, мы – за тобой… – Добавил не без огорчения: – Точнее, не мы, другие, теперь – будущие… Тоже люди…
А Чернов неожиданно подумал: что случится, если он сейчас встанет, покинет пирующих, выберется сквозь их толпу за стены Вефиля и помчится по земле Гананской куда глаза глядят? Как до сих пор бегал. Что будет? Новый Сдвиг?.. И уж так засвербило в одном месте, что чуть не поддался безумному желанию, но всё ж сдержал себя: негоже нынче опасно экспериментировать. А вдруг да и вправду в Сдвиг въедет? И Вефиль вместе с ним? И прощай родной дом, земля предков… Вот тебе и порадовались, вот и попировали…
Выбросил из головы пустое, чокнулся своей чашей с чашей Кармеля, выпил тёплое гананское залпом. И опять легко зашумели все, запели что-то маловразумительное, потому что выпито было уже немало, и Чернов запел вместе со всеми, не ведая, что поёт. И так потихоньку выпал из сознания, провалился в сон и спал, спал, ничего во сне не наблюдая, а когда проснулся, то обнаружил себя на знакомом топчане в доме Кармеля, заботливо укрытым толстой тканиной. Это в жару-то!.. Встал, умылся, Кармеля в доме не нашёл, зато увидел на столе сыр, пресный сухой хлеб и вино, явно им для Чернова оставленные – вино с утра на опохмел, видимо. Не стал кобениться, смёл всё, потому что голоден был почему-то зверски, а опохмелиться показалось полезным. И ведь не зря показалось: ожившим и отдохнувшим себя ощутил. Вышел на улицу, а там – на площади – уже гости имели место. Судя по всему, жданные и дорогие.
Перед входом в Храм стоял Хранитель, облачённый во впервые увиденное на нём Черновым одеяние: длинный, расшитый золотыми нитями халат – не халат, а скорее длинную, до пят, мантию, голову украшало нечто вроде тиары – тоже золотом украшенную и с золотой же табличкой, на которой что-то неявное было выгравировано. Чернов не смог увидеть и прочесть. Чуть позади стояли пятеро вефильцев – тоже необычно нарядные. Правда, без золотых прибамбасов, но в чистых белых рубахах, препоясанных широкими кожаными ремнями, на которых болтались сгруппированные в строгом порядке тонкие, тоже кожаные сопельки, завершаемые – каждая – медными надраенными наконечниками. А перед ними – спинами к вышедшему поглазеть Чернову – стояли явные пришлецы, но не чужие, судя по лицам встречающих, а именно, как сказано выше, жданные.
Кто-то из соседнего города, здраво сообразил похмелившийся Чернов, кто-то из дальних или ближних родичей, так сказать, соотечественников и соплеменников.
Сообразил так и бочком-бочком, стараясь не сильно себя обнаруживать, посеменил по краешку площади ближе к высокодоговаривающимся сторонам: поглазеть и ничего кроме. Сейчас у него что-нибудь кроме не получилось бы по причине крайней степени отупения, но тем не менее витала где-то в прозрачной поутру башке крамольная мыслишка:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62

загрузка...