ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Если ты не остановишься, то в следующий раз из реки могут выловить твое тело с перерезанным горлом. Ты меня понимаешь, Фе? Ты хорошо меня понимаешь? – Он с силой дернул ее за руку, чтобы придать вес своим словам. Но кажется, это было уже излишним, ее лицо почти моментально покрылось смертельной бледностью.
Она подняла руку и прикоснулась ко лбу, почувствовав, как жесткая челка парика, который Агнес позаимствовала у Дженни, чиркнула по коже. Все вдруг показалось ей таким нелепым, таким глупым… И таким незначительным.
– Прошу прощения, – с трудом выдавила из себя Федра. – Твой отец… он… он умер?
– Он умер, – без всякой интонации и без признаков каких-либо эмоций ответил Тристан.
Федра подняла голову и увидела, что глаза Тристана подозрительно заблестели. Она не ожидала этого и поэтому была удивлена.
– О Господи! – Она положила ладони на лацканы его халата. – О, прости, пожалуйста, Тристан, я не знала. Мне очень жаль.
В комнате на мгновение воцарилась мертвая тишина.
– Об этом не знает никто, – наконец выдохнул он.
– Никто?
– Только врач и дворецкий. – Тристан положил ладони Федре на плечи. – Пока об этом не должен никто знать. Ни одна живая душа. Так нужно для дела.
Она шагнула назад, ей сразу же захотелось задать вопрос: «Почему?» Но застывшая в его глазах боль заставила Федру промолчать.
– Мне очень жаль, – снова повторила она. – Вероятно, ты очень любил его. И он тебя.
Тристан затряс головой. Снова посмотрел ей в глаза.
– Думаю, я совсем не любил его, – сказал он. – И отец отвечал мне тем же.
– Но, Тристан, это ведь не может быть правдой. – Она прижала ладони к его небритым щекам. – Его смерть заставляет тебя страдать, я вижу это. Люди часто не показывают своих чувств, но это не значит, что они их не испытывают. Мы все просто слишком боимся обнажиться, боимся, что нам причинят боль, что нас оттолкнут, если узнают нас настоящих. Твой отец, вероятно, был не из тех, кто открыто демонстрирует свои привязанности. А потом, я не понимаю, как он мог не любить тебя. Как можно не любить тебя…
– Фе! – Он провел рукой по своим густым всклокоченным волосам. – Фе, ты глупо поступила, придя сюда.
– Нет, – уверенно проговорила она. – Вовсе нет.
Федра вдруг приподнялась на цыпочки и быстро прижалась губами к его губам. Все это выглядело так естественно и казалось совершенно необходимым сейчас. Может быть, она пришла только ради этого?
Но сейчас в этом поцелуе ощущалась страсть, он пробуждал темные силы, дремавшие в них обоих, вызывал к жизни глубоко скрытые животные инстинкты. Его губы ласкали ее рот, прижимались к ее губам, отпускали их на мгновение, чтобы затем снова наброситься на них.
Но внезапно Тристан остановился и отшатнулся от Федры.
– Уходи, – глухо проговорил он. – Я начну искать твою Милли. И даю слово, я поставлю тебя в известность обо всем, что мне удастся узнать. Иди домой, Фе.
Она снова быстро прижалась губами к углу его рта.
– Ты действительно этого хочешь? – Федра опустила глаза. – Мне кажется, что нет.
– Возвращайся домой, дорогая, – выдохнул он. – Я очень устал и пребываю в плохом настроении. Я сейчас сам не свой, Фе.
Она открыла глаза и взглянула ему в лицо. Оно и в самом деле выглядело очень напряженным, а в глазах Тристана угадывалась боль.
Повинуясь своему инстинкту, Федра снова положила ладони ему на грудь и поцеловала Тристана в губы. Затем обвила его шею руками. Теперь это был поцелуй-сострадание, поцелуй, которым она хотела приободрить его. Сегодня Тристан был серьезен и сдержан и никак не мог справиться с охватившим его отчаянием. Когда он провел кончиком языка по ее губам, Федра слегка приоткрыла рот. Но внезапно внутри его что-то лопнуло, что-то разорвалось, и его охватило пламя, стоило лишь его языку погрузиться в теплую податливую плоть. Это возбуждение мгновенно передалось Федре, и по ее венам потек жар. Она почувствовала его и в Тристане. Ее тело сразу же сделалось беспомощным, мягким, колени слегка задрожали. Они оба знали, что это должно было случиться и это было неизбежно.
Его ресницы все еще были влажными от слез, лицо выглядело напряженным, похожим на маску, оно все еще хранило следы недавнего горя. Федра прижалась к Тристану, открыла рот, она жаждала дать ему все, что только он мог захотеть от нее. Его губы скользили по ее губам, его небритые щеки царапали ее кожу. Он обнимал ее, и Федра все сильнее прижималась к Тристану, с наслаждением вдыхая его запах. Запах мускуса, мыла и теплой кожи. Она испытывала ни с чем не сравнимое наслаждение и, как ни странно, чувство покоя. Федра ощущала себя на удивление спокойно рядом с Тристаном.
– Федра, – прошептал он.
Она чувствовала себя совсем слабой, абсолютно лишенной воли, она была не в силах оторваться от его губ. Ее сердце рвалось ему навстречу, ее тело больше не принадлежало ей одной, оно как будто слилось с телом Тристана и стало с ним одним целым. Федра снова поцеловала его, и на этот раз гораздо смелее, ее руки безостановочно скользили по красному шелку. Она гладила его по плечам и спине, она давала ему утешение, успокаивала, примиряла его с самим собой.
Он с благодарностью принимал эти ласки, наслаждался ими, а его язык продолжал исследовать теплую, мягкую глубину ее рта. Федра слышала, как громко и взволнованно билось ее сердце. О да, она знала, что сейчас должно было произойти, и хотела этого. Федра чувствовала уверенность, по крайней мере в эту самую минуту, что так и должно было быть, это должно было непременно случиться.
Они стояли у дивана, и Тристан, продолжая целовать Федру, снял с ее плеч пальто. Потом за пальто на ковер последовал и шарф. У Федры закружилась голова, и она, отступая назад, задела рукой стопку журналов, которые каскадом обрушились на пол.
Не думая о том, что она делала, Федра стала расстегивать пуговицы на его брюках. Неожиданно в ее голове всплыла строчка из давно прочитанного стихотворения: «И даже в смерти есть жизнь».
В течение последних трех недель она ощущала себя живой. Федра даже не могла вспомнить, когда в последний раз она чувствовала себя вот такой, способной в полной мере наслаждаться жизнью. Обычно ей всегда казалось, что она сторонний наблюдатель, только смотрящий издалека на жизнь других людей и не испытывающий желания присоединиться к их празднику. Но сейчас и для нее стало доступным и возможным то, что для других было естественным и даже обыденным.
Вскоре к пальто и шарфу на полу присоединилась жилетка. Брюки ее были расстегнуты и теперь опустились на бедра. Федра подняла ногу, и брючина соскользнула вниз. Она прижала колено к бедру Тристана, и он слегка пошатнулся. Чтобы не упасть, он, продолжая целовать Федру, оперся рукой о стол. Серебряное персидское блюдо сначала покачнулось, а потом вместе с ворохом бумаг, гусиных перьев и чернильниц соскользнуло к ногам Федры и Тристана.
Тристан приподнял Федру и посадил ее на край стола не обращая ни малейшего внимания на происходящее за окном. Поверхность стола по сравнению с ее разгоряченным телом показалась Федре очень холодной. Тристан в это время быстро снял брюки, а затем панталоны.
Федра с удивлением посмотрела на него, при дневном освещении его мужское достоинство производило более сильное впечатление, чем ночью. Не зная, как себя сейчас вести, она протянула руку и осторожно, словно сомневаясь, прикоснулась пальцами к горячей шелковистой поверхности. Он закрыл глаза и застонал. Приободренная этим, она стала действовать смелее, ее рука решительно заскользила вверх и затем снова вниз.
Тристан не смог долго выдерживать эту пытку, он развел ноги Федры в стороны, поспешно и грубо вошел в нее. Запрокинул голову.
– Прости, Фе, – стиснув зубы, выдохнул он. – О Господи…
– Ничего, не извиняйся. – Ее губы на мгновение коснулись его щеки.
Он начал двигаться в ней, и каждый последующий толчок был сильнее и яростнее предыдущего. Деревянный стол и все, что было на нем, закачалось, задвигалось. Казалось, задрожали даже гравюры на стене. Федра прижалась к Тристану, словно он был единственной точкой опоры в этом бушующем океане эмоций, а он продолжал самозабвенно целовать ее.
– Прости, Фе, прости…
Потом последовал последний толчок, и из горла Тристана вырвался низкий и какой-то нечеловеческий крик. Через несколько мгновений все было закончено.
– Фе, – тихо простонал он. – Господи, скажи, Фе, ты хотела этого?
– Я хотела этого, – прошептала она, уткнувшись носом в его влажную шею.
Ничего не говоря, Тристан взял ее на руки, отнес в спальню и опустил на кровать.
Какое-то время они оба молча лежали с закрытыми глазами.
– Мне хочется ощутить… предел… – сказала наконец она. – Как если бы я не была больше сама собой… Я не знаю, как тебе это объяснить. Потому что я не понимаю себя.
Что-то темное поднялось вдруг в груди Тристана.
– Ты хочешь оказаться полностью в моей власти? Почувствовать, что я могу сделать с тобой все, что захочу. Быть послушной игрушкой в моих руках. Да? Этого ты хочешь?
– Да. – С ее губ сорвался испуганный и возбужденный шепот. – Я хочу, чтобы ты…
– Думаю, я знаю, чего ты хочешь, – проговорил он.
Федра облегченно вздохнула.
– Я… порочная и хочу того, чего не должна хотеть, – снова горячо зашептала она. – Но ведь это будет наш секрет, Тристан. Да? Об этом никто не узнает.
– Ты не порочная, – проговорил он. – Ты очень чувственная женщина, Фе, но ты не доверяешь своим ощущениям. Ты отрицаешь себя. Тебе просто нужен хороший любовник, сильный, который будет тебя вести. В этом нет ничего страшного и тем более плохого, если это делать осторожно и… любя.
Она смущенно посмотрела на него.
– Фе, придет время, и ты сможешь лучше понимать собственные потребности и желания, – сказал он. – Если ты только захочешь, я дам тебе все это… Но если ты только захочешь.
Она ничего на это не ответила, и Тристан поднялся с кровати и прошел к стоявшему у окна комоду. Через минуту он вернулся и, положив моток мягкой веревки Федре на живот, снова лег рядом с ней.
– Что это? – спросила она, не взглянув на то, что лежало на ее животе.
– Веревка из кинбаку, особого волокна, которую я привез с Дальнего Востока. – Он взял в руку один растрепанный конец веревки и стал водить им по ее соску. – Эта веревка нежна, как шелк. Ее используют для получения интимных удовольствий.
Лицо Федры вспыхнуло.
– Странно, что у тебя как раз под рукой оказалась такая вещь, – быстро проговорила она. – Ты даже более порочен, чем Зоуи могла представить себе.
Он рассмеялся. Тристан не собирался признаваться в том, что, купив эту веревку на Дальнем Востоке, он так ни разу и не воспользовался ею. Ему хотелось, чтобы Федра думала, что он и в самом деле порочен как смертный грех. Это возбуждало его и придавало остроты их утехам.
Федра намотала один конец веревки себе на запястье и с интересом стала рассматривать тонкое плетение.
– И как это используется?
– Кажется, у тебя появилась идея, моя сладкая? – промурлыкал Тристан. – Я могу просто привязать твои руки к кровати и взять тебя.
– О Господи, – внезапно охрипшим голосом пробормотала она.
– Или я могу привязать твои ноги…
– О-о… – выдохнула она.
– Или я могу обвязать этой веревкой твои груди, а затем концы обмотать вокруг запястий, – предложил он. – И тогда моя шаловливая девочка будет лежать смирно. Хочешь, попробуем?
– Да. – Ее глаза широко раскрылись, и в них появилось желание. – Мне нравятся все твои предложения.
«Господи Боже мой!» – воскликнул он про себя. Но ведь это он принес веревку и предложил воспользоваться ею, так что теперь придется идти до самого конца.
– Ляг, – скомандовал он.
На ее лице промелькнула улыбка.
– Кажется, ты уже превращаешься в тирана, – пробормотала она.
– Должен признать, моя дорогая, – бросил он, – меня очень возбуждает мысль, что ты станешь повиноваться мне.
Тристан протянул концы веревки от ее шеи к рукам, обмотал запястья, пропустил веревку по ладоням между большими пальцами и всеми остальными пальцами и закрепил эти импровизированные наручники на спинке кровати. Затем он сел на пятки и стал любоваться представшей перед его взором картиной.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46

загрузка...