ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Чудно как-то. Сержант, рассмеявшись, сказал, что в списках членов гольф-клуба его нет, да и заплати ты
ему хоть пять фунтов, он все равно не смог бы выговорить это имя. В одном документе значится, что иностранец был князем. В России. Но он от этого отказывается. Насчет князя все решили, что сержант шутит. «Bill, don't be silly». «Билл, не валяй дурака». После этого все разошлись.
Погасли лампы. Установилась тишина. И 1947 год точно по Диккенсу вступил в тупичок в Милл-Хилле. Почему-то принято думать, будто в Англии все осталось таким, как было во времена Диккенса, даже Новый год. Правда, зимой, когда дороги заметены снегом, ночная тишина становится особенно глубокой. И все вокруг напоминает английскую сказку — когда раз в десять лет приходит такая вот суровая зима. Дороги становятся грязными только с наступлением дня. Тогда же умолкают вопли насилуемых кошек и горловое мяуканье котов — еженощная симфония Лондона.
После этой тревожной ночи в Милл-Хилле стали больше спрашивать об иностранцах.
Когда его жена заснула, иностранец долго еще стоял в темноте у окна, залепленного снегом. Магия этой ночи, белой, искрящейся кристаллами снежинок, зачаровала его. Какое колдовство в этой ночи, в безмолвии занесенной снегом последней ночи уходящего года. И хотя он ужасался при мысли о том, что в будущем его, возможно, ждут еще более тяжкие испытания, все же вьюжная круговерть на какое-то мгновение успокоила его. Есть в мире потаенная красота, ее встретишь повсюду. Это — Россия, и Англия под снежным покровом превращается в нее. Этой ночью слились воедино картины двух разных и столь непохожих земель. И бой часов на Парламентской башне в Лондоне так странно звучит в эту ночь. Словно колокол в Санкт-Петербурге, в его детстве, с той колокольни на берегу Невы, где в своем большом доме они жили.
В последующие дни в доме иностранцев ничего не изменилось.
Снег все шел, не переставая.
Как это ни странно, но в тот год в Милл-Хилле был всего один жестянщик, а водопроводные трубы в домах то и дело замерзали и лопались. Тогда отцы общины решили вообще временно отключить в домах водоснабжение, так что даже клозеты остались без воды. Большинство жителей отправлялось за водой на станцию. Там, у водопроводной колонки, часами стояла длинная очередь мужчин, женщин и детей с ведрами и кувшинами, в которых они носили воду. (Под вечер эта картина на снегу напоминала старинные китайские миниатюры.)
В веренице водоносов однажды оказался и иностранец, до той поры многим незнакомый. В каких-то потертых драгоценных мехах, не встречающихся в Англии, он стоял, ожидая своей очереди у водопроводной колонки. В руках у него были два бачка, похожих на канистры из-под бензина. Он молчал. Лицо его было печально. Взгляд блуждал где-то вдали, словно бы все, что его окружало, было лишь сном. По всей видимости, он обладал бесконечным терпением, и когда возле обледенелой колонки начиналась толчея, он, улыбаясь, всем уступал место. Таким образом делил он с людьми и доброе и дурное. Иногда предлагал поднести ведро. Он хорошо говорил по-английски, но с каким-то нездешним, мягким, мелодичным призвуком, так что слова становились порой непонятными, ибо у обитателей лондонских пригородов филологическое воображение ограничено. (Обычно они ему Отвечали единственным словом: indeed — это точно!)
Здесь, под ярким светом пристанционных фонарей, люди наконец могли хорошенько его рассмотреть. Все приходили к выводу: он был высокий и хорошо сложен. Наполнив водой бачки, он, хотя был уже немолод, поднимал их с легкостью, словно игрушки. И только на ходу, когда ему надо было поменять руки, выяснялось, до чего он неловкий, и вечно с ним происходили разные смешные казусы. Больше всего не нравился окружающим его непостоянный нрав. То он замыкался в себе и не отвечал, когда его о чем-то спрашивали. А то вдруг начинал угрюмо поучать, как надо набирать воду из крана и поднимать ведра. И все это с презрительной усмешкой. Через несколько дней люди снова стали его избегать. Иной раз он проходил мимо поскользнувшихся на льду и упавших людей без всякого участия. Лицо у него было какое-то странное. Красивое и благородное, оно от этой его усмешки становилось холодным, как лед, и сразу же выдавало чужака. Жители Милл-Хилла хоть и не отличались особой красотой, зато у них были открытые и по большей части улыбчивые лица. А тут, на морозе, таская воду из станционной колонки, жители Милл-Хилла и вовсе развеселились. Для них, обитателей лондонского пригорода, где почти не бывает никаких происшествий, прогулки за водой стали чем-то вроде увлекательного приключения. Они способствовали заключению нескольких новых браков и послужили поводом — скрытым от глаз — для нескольких семейных драм. (Подобно охоте на лисиц в среде английских аристократов.)
Однако для иностранца все это было лишь нудной и скучной обязанностью. В эти дни с лица его не сходило выражение тоскливой безнадежности. Снежинки садились на его лицо и дольше, чем на других, держались на нем, словно бы он заледенел. Не мехом своим и не сапогами больше всего отличался этот чужеземец от местных жителей. Он выделялся прежде всего своим лицом — с правильными чертами, с изогнутой линией ярко-розового рта, и особенно бородой, черной и совершенно непохожей на бороды местного населения. Впрочем, в то время бороды в Милл-Хилле носили только два моряка, приезжавшие в отпуск. Поражали и его глаза — большие, черные, точно в них сияли два раскаленных угля или два черных бриллианта. Бледный, с высоким лбом, он обладал благородной красотой русского северянина, которую портил лишь азиатский крючковатый нос, похожий на клюв хищной птицы.
Узнав, что среди них живет не поляк, а русский, один из моряков, проводивший отпуск дома, сказал, мол, он сразу узнал в нем азиата. А мясник, втыкая в сосиски маленькие флажочки с именами клиентов, на одном из них написал: Mr. Coss. Cossack означало: Казак. Клиенты эту надпись не видели и не знали о ней, но у продавцов каждый раз при раздаче товара она вызывала новый приступ смеха.
К жене иностранца здесь относились совсем по-другому. Куда бы она ни пришла: к мяснику за сосисками, к зеленщику за капустой — хотя и покупала она очень мало,— ей все подносили и подавали, как принцессе. Все ее обожали.
У чужеземца лицо было надменное, а местным жителям нужна была нежность, или kindness, по выражению англичан, чего они ждут поминутно от каждого. Как утешения в жизни, проявления доброты. (Хотя и знают, как глупо радоваться обещаниям, и что доброта эта показная.)
Одни только дети в Милл-Хилле были самого лучшего мнения об этом иностранце и любили его. Да и он с ними, что самое странное, был совсем другим. Они отлично понимали его английскую речь и утверждали, что он говорит прекрасно.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 170 171 172 173 174 175 176 177 178 179 180 181 182 183 184 185 186 187 188 189 190 191 192 193 194 195 196 197 198 199 200 201