ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Все было по-прежнему.
Тарелка упрямо не желала «приходить в чувство», а вызывающее «satellite not found», похоже, намертво прилипло к маленькому табло на корпусе телефонного аппарата.
Впрочем, особой тревоги у него не возникло.
Все еще — не возникло.
И позже, за обедом, когда вся компания в лицах проигрывала вчерашние метания всклокоченного журналиста, от души над ним потешаясь, Костас смеялся вместе со всеми.
Предчувствия?
Сколько раз потом, позже, когда все уже произошло, его спрашивали о предчувствиях?
Раз сто, никак не меньше.
Сам же он последние дни, случалось, часами напролет думал о том же. Вернее, вспоминал, анализировал, пытался обнаружить в этом совсем недалеком прошлом какой-то отголосок грядущей трагедии.
Предупреждающий знак судьбы.
Пусть даже намек — незначительный и невнятный.
Не было ничего!
Не было!
Костас готов был принести любую клятву.
Но что за толк в клятвах теперь, если в тот день настроение у всех было превосходным.
— Костас! — Доктор Эрхард заглянул к нему спустя некоторое время после обеда. — Ваша связь все еще бастует?
— Как и ваша, профессор.
— Да-да. Не могу сказать, что я так уж горю желанием сообщить миру о нашей находке, тем более что наш молодой друг наверняка уже растрезвонил об этом. И — можете не сомневаться! — к тому же дал волю своей фантазии. Однако для серьезных опасений, пожалуй, нет оснований. Череп Влада Третьего — не летающая тарелка, и потому нашествие любопытствующих нам не грозит. Связь с миром, однако, нужна. В конце концов, я должен сообщить о том, что произошло, официально, и в первую очередь тем, кто, собственно…
Рихард Эрхард неожиданно замялся.
Костас держал вежливую паузу, что отнюдь не мешало ему мысленно продолжить смешавшегося профессора:
«…заказал наши изыскания и щедро финансирует деятельность экспедиции. Об этом можете не беспокоиться, герр профессор. Давно исполнено».
Пауза между тем затянулась.
И Костасу попросту надоело ждать.
— Я вас понимаю, Рихард. Связь, разумеется, надо восстановить. Собственно, я и собирался именно сейчас идти вниз, в деревню. Позвонить. Сообщить. Возможно, заказать новый комплект аппаратуры. И вообще прояснить обстановку. Так что если у вас нет возражений…
— Нет-нет, какие могут быть возражения? Вот только… новый комплект? Он вряд ли понадобится. По крайней мере в этом сезоне. Думаю, нам скажут, что пора сворачивать работы. Тем более теперь, когда есть такой результат. Так что отправляйтесь, друг мой. И поторапливайтесь, с каждым днем темнеет заметно раньше. Впрочем, если вдруг что-то задержит вас дотемна — не беда. Вернетесь завтра утром, в деревне, кажется, можно переночевать…
«И еще как!» Костас снова мысленно подхватил неспешную речь профессора.
В памяти немедленно отразилось нечто совершенно конкретное.
И настолько приятное во всех отношениях, что, легко спускаясь по склону горы, он уже совершенно точно знал, что никак не успеет вернуться в лагерь до наступления темноты.
Равно как и то, где, и тем более с кем, проведет ближайшую ночь.
Какие там предчувствия и знаки судьбы!
Умный тридцатисемилетний мужчина, как ребенок, радовался предстоящим забавам.
Мог ли он знать, что маленькие плотские радости, которые на самом деле ожидали его в крохотной деревушке внизу, сутки спустя чужая, бесстрастная рука, поразмыслив, втиснет в короткое, емкое и не слишком приятное на слух слово — алиби.
Спасая тем самым его, Костаса Катакаподиса, свободу, а быть может — и жизнь.
Мог ли он знать?
И кому из смертных, скажите на милость, вообще по силам предположить такое?!
В лагерь он возвратился ранним утром.
Косые яркие солнечные лучи насквозь пронизывали пространство.
Тонкая предрассветная дымка еще клубилась, цепляясь за мохнатые лапы деревьев, пыталась избежать неминуемого, задержаться на поверхности земли, спрятаться в густых зарослях кустарника, залечь густыми тенями вокруг замшелых крепостных развалин.
Тщетно!
Наступающий день безжалостно гнал ее прочь.
Ему хотелось быть ярким и красочным — полутени были ни к чему.
Лагерь вопреки ожиданиям Костаса еще спал.
Это была воистину нечаянная радость, потому что физическое состояние блудного сына никак не располагало к общению с кем-либо.
Радости жизни, вкушенные накануне, теперь жестоко терзали тело.
Что же касается души, то она дремала, избегая воспоминаний.
Так было спокойнее.
Утро было прохладным, как, впрочем, почти всегда теперь, в конце августа.
Ночи — те и вовсе были студеными и сырыми.
Совсем осенними уже стали ночи.
И, тем не менее, полог палатки Джилл Норман оказался распахнутым.
Это было странно — даже мутное с похмелья сознание Костаса отозвалось слабым удивлением.
Во-первых, Джилл постоянно мерзла даже в теплую погоду. Что уж говорить о промозглой ночи!
Во-вторых, и это было известно Костасу лучше, чем кому-либо в экспедиции, девушка постоянно простужалась. Он, в свою очередь, исправно снабжал ее лекарствами, которые Джилл потребляла с явным удовольствием и немедленно требовала новых. Джилл Норман опреде-денно принадлежала к той породе женщин, которые обожают лечиться.
И помешаны на своем здоровье.
Вот в чем было дело!
Распахнутый полог ее палатки крепко зацепился в сознании Костаса и пульсировал там красным маячком тревоги.
— Джилл!
Он попытался докричаться до нее с того места, где стоял, — двигаться было тяжело и, понятное дело, совершенно не хотелось.
В ответ — тишина.
«Ну, разумеется! Молодые, здоровые особы, ведущие к тому же правильный образ жизни, спят поутру крепким сном праведниц. И потому пожилым, невыспавшимся алкоголикам приходится…»
Пребывая в состоянии похмельного синдрома, Костас, как правило, выражался в высшей степени иронично.
Он и теперь остался верен себе.
— Джилл!
Из палатки тянуло сладким ароматом модного парфю-ма, к нему примешивался слабый запах лекарств.
«Еще бы! Она перетаскала к себе добрую половину лагерного запаса медикаментов. Но дрыхнет по ночам с открытой форточкой. Какой, к черту, форточкой? Что за ересь я несу?..»
— Джилл, это Костас. Извини за беспокойство, но сейчас ты рискуешь схватить воспаление легких…
Он прокричал это, почти засунув голову в палатку. Она не отозвалась.
— Джилл, с тобой все в порядке? Внутри палатки стоял полумрак.
Но спящая Джил, застегнутая по самые брови в спальном мешке, была отчетливо различима.
Костас аккуратно, чтобы не испугать девушку, коснулся кончиками пальцев ее высокого, выпуклого лба — единственной, в принципе, доступной части тела.
И немедленно отдернул руку.
Систематическую выдачу аспирина UPSA Джилл Норман, разумеется, трудно назвать медицинской практикой, и тем не менее по образованию Костас Катакаподис все-таки был врачом.
Температура тела, к которому он только что прикоснулся, давала все основания предполагать, что жизнь покинула его.
Как минимум несколько часов тому назад.
Телефон спутниковой связи работал исправно.
Накануне в деревне Костасу объяснили, что минувшей ночью и днем на Солнце бушевали магнитные бури — об этом много раз предупреждали по радио и телевидению.
Теперь бури стихли, и телефон работал, как часы.
Однако ничего этого Костас, похоже, даже не вспомнил.
Спустя сорок минут, обессиленный, мало похожий на себя, он рухнул грудью на стойку маленького деревенского бара.
— Они мертвые…
Губы с трудом разомкнулись, произнося страшные слова.
А невидящий взгляд, устремленный на барменшу, будет еще долго преследовать ее в ночных кошмарах.
Ярко-голубые глаза красавца грека, ночь с которым еще напоминала о себе сладкой ломотой во всем теле, были сейчас белыми безумными глазами выходца с того света.
— Они мертвые, — повторил он тем же лишенным интонаций голосом. И, помолчав, добавил:
— Все.
Эту историю, короткую и страшную, Костас Катакаподис повторил, наверное, сотню раз.
Разузнать подробности событий, предшествующих загадочной гибели экспедиции, стремились самые разные люди — от следователя криминальной полиции до репортера криминальной хроники.
В конце концов, ему поверили.
Фантазии репортера Гурского

Сомнения не часто посещали репортера Гурского.
Решения — большие и малые — вызревали в его сознании, как правило, стремительно. Отдаленно они напоминали всполохи дальних зарниц в кромешной тьме беспросветного южного неба. Вспыхивали себе вдруг, сами по себе — короткие, но яркие. Никоим образом не связанные с тем, что происходило вокруг, не имеющие отношения к тому, о чем размышлял в этот момент Гурский.
Это было не из таковских.
Родилось не вдруг и отнюдь не случайно.
Можно сказать, что дитя было желанным, его давно ждали и уж не чаяли обзавестись ненаглядным, как оно во всей красе явилось на свет.
В груди у Гурского разлился приятный свежий холодок — признак сильного, восторженного волнения, радостного смятения чувств и — главное! — предвестия большого, осязаемого успеха.
Может быть, даже славы.
Пора уж!
В глаза близко заглядывал четвертый десяток, дышал неласковой прохладой вечности и усмехался недобро, с некоторой даже издевкой.
Дескать, что, брат? Сам вижу — без изменений. Так и запишем пока: репортер Гурский — личность, конечно, амбициозная, но — как бы это сказать повежливее? — без особого толку.
Бодливой корове, как известно, Бог рог не дает.
Очень точно подмечено и словно для вас придумано.
Не слышали?
Напрасно!
Потрясающе емкий образчик народной мудрости.
В такие минуты Гурского обуревала тупая, безысходная и бессильная ярость. Чувство невыносимое, изматывающее Душу сильнее любой самой черной тоски.
Но, похоже, забрезжило где-то вдали, у самого горизонта.
И ярко забрезжило, разливаясь в полнеба.
Идея была грандиозной, блестящей и, главное, открывала перспективы, очертания которых только угадывало буйное воображение Сергея Гурского.
А поначалу…
Вспоминая об этом, Гурский немедленно покрывался холодным липким потом — верный признак того, что напуган всерьез.
Поначалу он чуть было не захлопнул дверь перед самым носом своего нечаянного счастья.
Поначалу он буквально заходился в приступе бешеной зависти и злости, мысленно проклинал судьбу, а вслух говорил едкие, обличительные речи, потому что сгоряча снова счел себя обделенным.
Обойденным на крутом повороте.
И где? На той трассе, где ему, Рурскому, известна была каждая пядь дорожного полотна, каждая ямка описана многократно.
Даже та, которой на самом деле никогда не существовало в природе…
Надо полагать, что где-то на этом пассаже Гурского посетило озарение.
И чужая, раздражающая до чесоточного зуда, невыносимая своим повсеместным дребезжанием сенсация неожиданно предстала в совершенно ином образе.
Образе настолько близком, что в груди Гурского .немедленно вспорхнул судьбоносный холодок.
Вестник перемен.
То обстоятельство, что сенсация была чужой, плеснуло в ожившую душу Гурского дополнительную пригоршню надежды.
Причем изрядную.
Плагиат в той или иной форме давно уже стал любимым жанром Сергея Гурского, премудростями и тонкостями которого он владел в совершенстве.
С ним даже перестали судиться и только периодически пытались врезать по физиономии, но Гурский давно освоил несколько нехитрых приемов — и от пощечин уворачивался довольно ловко.
Словом, игра предстояла на поле хорошо знакомом.
И правила этой игры, вернее, тайные ее ходы, хитрые, малоизвестные приемы — уж кто-кто, а репортер Гурский знал доподлинно!
Неделю кряду, а быть может, уже дней десять, злобствуя, Гурский чуть было не впал в депрессию, а потому не слишком следил за временем — местная пресса отдавала первые полосы и самое дорогое эфирное время хронике страшной «румынской трагедии».
Да и не хронике, собственно, описание событий легко укладывалось в несколько скупых, но оттого еще более ужасных строк, — а смакованию подробностей.
Тут уж воистину грех было не развернуться.
Тема позволяла и даже обязывала.
За окнами его холостяцкой квартиры давно уж стояла непроглядная темень.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

загрузка...