ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

В начале восьмидесятых приняты были многие.
— Если не все, кто этого хоть немного желал. Прорыв Онассиса снова оказался не по зубам. Сэр Уинстон Черчилль уже не совершал морских круизов. Новые премьеры, президенты и иже с ними охотно позировали на борту многих роскошных яхт. Слишком многих.
— А сойдя на берег, немедленно забывали имя владельца.
— Слегка притянуто за уши, но по сути — верно.
— Разумеется, он пытался жениться…
— Но быстро понял, что брак в наши дни означает еще меньше, чем простое приглашение на five o'cloc. К тому же, согласитесь, Хиллари Клинтон никогда не составит конкуренцию Жаклин Кеннеди.
— Да и Билл, надо заметить, некоторым образом еще жив…
— Ну, это, как известно, дело поправимое.
— Пожалуй. Однако не говорите мне, что он остановился.
— Нет, разумеется. Да вы и сами знаете это ничуть не хуже меня. Теперь он стал старше, умнее, осторожнее, богаче. Он почти знаменит. Возможно, любит и кем-то любим. Но, как и прежде, одна лишь страстишка сжигает его душу — он хочет потрясти мир, а вернее, покорить его. Взбудоражить, заставить говорить и думать о себе. Он хочет былой славы Аристотеля Онассиса, но никак не может взять в толк, каковы теперь должны быть слагаемые такого успеха. Но — ищет. И не оставляет поисков.
— На очереди — клонирование людей?
— Похоже — да. Однако, полагаю, и здесь не обретет желаемого. К тому же слава, если таковая и полыхнет достаточно ярко, увенчает отнюдь не головы ученых, проводивших эксперимент, и уж, конечно, не финансиста, давшего денег. Внимание будет привлечено к продукту. В лучах софитов искупаются клоны.
— Если доживут.
— Можете не сомневаться, он тоже думает об этом, отсюда идиотский список претендентов — Гитлер и… Дракула.
— Ну что ж! Спасибо, Полли. Я получил то, на что рассчитывал, — увидел нашего незадачливого героя. Так, как если бы он вдруг оказался в кресле напротив. Более того — я рассмотрел и расслышал его настолько хорошо, что, пожалуй, не имею более вопросов. Разве что один. Но этого вы, разумеется, не знаете. И потому спрашивать бесполезно.
— И все же?
— Чем все-таки этот тип так ощутимо задел Джона Томсона? Так ощутимо, что генерал…
— Святая Мадонна! И ты на самом деле не можешь сообразить, о чем идет речь, старина?
Иногда походка лорда Джулиана была неслышной.
Мягкой.
Почти кошачьей.
Вернее, львиной, ибо темные глаза Энтони сейчас были желтыми. А взгляд — неподвижный и довольно тяжелый — был, вне всякого сомнения, взглядом хищника.
Могучего и несокрушимого.
Впрочем, теперь он был благодушен, немного насмешлив.
Но никак не зол.
— Не могу в это поверить.
— Послушайте, сэр, я ведь никогда не скрывал, что плохо разбираюсь в обычаях и нравах вашего круга, и потому…
— Побойся Бога, Стив, Ахмад Камаль никогда не принадлежал к нашему кругу. Извини, старина, твоя вечная уловка на сей раз не сработала. И мне мучительно стыдно за тебя перед дамой. Тем более перед дамой…
— Потому что дело заключается именно в женщине. Не так ли, сэр Энтони?
— Браво, Полли!
— Черт побери, Тони! Уж не хочешь же ты сказать, что этот турок…
— Однажды поманил леди Томсон за собой. И она пошла, можешь не сомневаться, дружище. Она пошла.
— А потом? Насколько я знаю, Ахмад Камаль был женат много раз, но сейчас — формально по крайней мере — он свободен.
— Да. И завидный жених, между прочим, как пишут светские хроникеры.
— А леди Томсон?
— Она — при нем. Она и многие другие. И можете мне поверить — большинство ни о чем не жалеет.
— Значит, кое в чем он все же приблизился к своему кумиру?
— Не понял?
— Видишь ли, Энтони, в твое отсутствие мы посвятили некоторое время досье генерала Томсона.
— То есть господину Камалю?
— Вот именно.
— Разумно, ибо впереди у нас куда более занимательное досье. И три часа полета.
Всего лишь три часа.
Потом — Бухарест.
И очень скоро — Трансильвания.
Время пошло.
Откровение репортера Гурского

Момент настал.
Чаша его терпения была переполнена.
Гурский собрался с силами.
Собственно, собираться особо ему не пришлось.
Силы — энергия, возмущение, гнев — кипели в душе достаточно бурно и буквально рвались наружу.
Нужен был последний импульс.
Так пианист, душа которого уже полнится волшебными звуками, некоторое время еще усаживается перед распахнутым в ожидании роялем, ерзает на табуретке, хрустко разминает тонкие пальцы и, наконец, замирает, запрокинув гривастую голову или, напротив, низко уронив ее на грудь. Мгновение — и, послушный какому-то ему одному известному, им же — исключительно! — услышанному сигналу, он бросает руки на клавиатуру.
Отдернут невидимый занавес тишины — музыка выплескивается в зал, заполняя собой все пространство.
Нечто подобное происходило сейчас с Гурским.
За исключением, разумеется, сцены, рояля, затаившегося зала и, собственно, музыки.
Однако ж по сути все было именно так.
Он замер на некоторое время, неподвижно вперясь в мерцающий монитор.
А потом стремительно бросил — да что там бросил! — швырнул руки на клавиатуру компьютера. И горькая, обличительная симфония оскорбленной души загремела в виртуальном пространстве.
Всем привет!
Читал я тут мудреную вашу дискуссию, читал, и вот что надумал: какие же вы все дураки!:) Не обижайтеся, конечно. :)
Один вроде умный нашелся, заговорил было по делу, закурлыкал, родимый, да и затих. Не допел лебединой песни. А жаль. Потому — оченно даже мог прославиться. Открыть, так сказать, тайну модного писаки. Силенок, однако, не хватило. Умишко не дотянулся. А жаль. Про то, что Соломонка эн-тот, Гуру, не имя ничейное, а псевдоним заковыристый, — дело понятное. Тут и дитя малое разберется. Есть другой вопрос позабористей: кто за тем псевдонимом упрятался да мозги нам пудрит, лапшу, понимаешь, на уши вешает или — чем 6ic не шутит, когда Бог спит — правду-матку режет?
Однако правду нам Соломоша вещает или врет как сивый мерин — все едино: главный вопрос остается без ответу. Кто он есть — этот упырий приятель?
Человек туточки предположение высказал, что, дескать, много их, Соломонов, строчат, надрываются.
А я не согласный.
Потому писано очень похоже, без особого напрягу видно — одна рука, хотя и старается, подлец, на разные лады изображать.
Но мы-то народец тертый, по НЛП кой-чего слыхивали, так что напрасны Соломонкины старания.
Один он, единственный.
Как перст один.
Так-то оно так, да опять же — кто?
Конь в пальто!
Честное слово, хочется рвать и метать. Грубить, хамить и оскорблять уважаемую публику. Потому как в башке у нее давно все салом заросло и закорузлило, прости Господи! А кабы не так, то неужто не спросил бы себя и сотоварищей никто из ентой самой уважаемой публики: «Робяты, дорогие мои, господа, товарищи, а кто это нам раньше-то все про вурдалаков ужасных рассказывал, кто вампирские хроники в наших газетенках вел, все по склепам да могилкам лазал, свежую кровушку отыскивал? Ась? Не упомните?»
Как не упомнить!
Люди, ентими кровавыми ужасами антирисующиеся, ясно дело, помнят репортеришку одного, Сергуньку Гурского. Дотошный, падла, был. Много чего про чертовщину всякую накропал. Кропал, короче, кропал, да и… пропал. Вот ведь чего получается.
А куды пропал?
Можа, затащила его какая упыряка в свои дебри вурдалачьи, да и напилась всласть репортерской кровушки? Оно, конечно, возможно и такое, да только человек все же был заметный, шум бы поднялся, следствия всякие.
Так ведь нет ничего и не было.
Тишина.
Зато вот какое совпадение любопытное — пропал Сергей Гурский, значитца, как сгинул, и тут же — вот он, откуда ни возьмись, Соломон Гуру в наших краях объявился. И тоже — заметьте — с большим вампирским интересом.
Ну так что, догадливые мои?
Можа, есть кака-никака сермяжная правда в моем тутошнем лопотании?
Али нет?
Ну, нет — так простите неразумного. Однако все же побалакайте туточки малек об моих подозрениях. Вдруг еще чего умного упомните. Желаю, как говорится, всем.
PS. Господину Гурскому, лично.
По причине отсутствия возможности связаться с вами приватно вынужден — уж простите, голубчик, — обратиться публично.
Вразумите непутевого читателя — и поклонника! — вашего, что за нужда была в этом литературном, а вернее, виртуальном маскараде, что за интерес? Или, может, хитрый ход какой затеяли?
Пути творцов, как известно, неисповедимы.
Но если будет позволено мне, серой мыши — любительнице газетного чтива, слово молвить, скажу.
Читать Сергея Гурского было всегда интересно. Разумеется, не все ваши страшилки принимал я на веру, но все же доверие к вам, как к журналисту, испытывал. Тем более с проблемами вышеозначенными приходилось, увы, сталкиваться.
Человек в дешевом — хотя и с претензией! — маскарадном костюме доверия не вызывает по определению.
Что жаль.
Последний абзац Гурский писал, охваченный тем редким, счастливым состоянием творчества, когда собственные фантазии, отражаясь в собственном же сознании, обретают реальные черты.
Он почти видел перед собой человека, писавшего постскриптум, — немолодого, просвещенного, желчного, не слишком успешного, если не откровенного неудачника.
Такому могло быть и тридцать, и сорок — не суть.
Ибо такие уже не живут — доживают отпущенное время и не ждут перемен.
Некоторое время назад этот пришел к твердому убеждению, что жизнь не сложилась — работа скучна и бесперспективна, личная жизнь не подарит новых радостей, напротив — с годами станет источником все больших проблем, то же — касательно собственного здоровья.
Однако унылая жизнь продолжалась, ее свободное пространство надо было чем-то занимать; в минувшие годы — учебы, наивных исканий и надежд — сознание, память, душа привыкли постоянно трудиться.
Однажды Гурский заметил: хмурые неудачники часто увлекаются какой-то темой, как правило, далекой от реальности — вроде НЛО или библиотеки Ивана Грозного. Правда, в отличие от полубезумных, фанатичных энтузиастов тех же проблем эти ведут себя тихо, не мечутся по экспедициям, не пишут статей, не будоражат общественное мнение. В тихих и пыльных своих норках они всего лишь внимательно наблюдают за развитием ситуации, скрупулезно отслеживают и по крохам копят информацию. Они редко делятся с кем-то своими мыслями, и потому трудно сказать — радуются ли чужим победам на «их» поприще, переживают ли по поводу поражений? Или, напротив, желчно упиваются очередным свидетельством тщетности?
Последнее представляется более вероятным.
Этот был явно из их породы.
Дурашливая маска, обязательная вроде бы в виртуальной среде общения, его тяготила, и, дотянув до постскриптума, он не выдержал, сбросил ее, обращаясь к Гурскому уже без ужимок и гримас.
Но с обидой.
И Гурский его понимал, и даже готов был признать свою вину — в унылую заводь безрадостной жизни этого человека по его, Гурского, милости тяжелым камнем плюхнулось еще одно разочарование.
«Ответить, что ли? Как-нибудь эдак, иронично, без соплей, но с симпатией…» — разомлев душой, неожиданно подумал Гурский.
И очнулся.
«Чур, меня, чур! Тень, знай свое место! Что там еще говорится в таких случаях? Забыл. Наваждение, блин!»
И умилился.
«Это ведь отчего происходит? От таланта! Талантлив, сукин сын! Сам себя разжалобил до слез. Кто — скажите на милость?! — еще способен на такое? Чтобы по-настоящему, а не для истории под запись?»
Гурский несколько раз перечитал написанное, получая при этом огромное, почти физическое наслаждение.
К тому же по мере нарастания удовлетворения отступала, рассеивалась тревога.
И скоро ее не стало вовсе.
А поначалу — была.
Откровенно говоря, загадочное агентство ничем, кроме необременительных заказов и ощутимых гонораров, себя не проявило, и посему воспоминания о нем должны бы вызывать в душе репортера исключительно положительные эмоции.
Эдакий разлив меда и патоки.
На деле, однако, все происходило иначе.
Жилось Гурскому очень неуютно.
Неспокойно жилось.
Тревога, правда, обуревала его не всегда с одинаковой силой.
Иногда — накатывала на Гурского приступами неведомых ранее фобий и болезненных фантазий, мучительными размышлениями по поводу незримых заказчиков, их подлинных интересов и собственного будущего, когда невидимки сочтут, что достигли цели.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

загрузка...