ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Впрочем, это — всего лишь первое впечатление. Потом, насколько я понимаю, ваши отношения с герцогом Текским стали едва ли не дружескими?
— Ну, «дружескими» я бы никогда не осмелился их назвать. Его сиятельство был человеком довольно замкнутым и, что называется, держал дистанцию.
— Из его записок следует иное…
— Там есть еще что-то обо мне?
— Разумеется. После встречи в аэропорту вы ведь не оставляли его почти ни на минуту, с момента пробуждения и до глубокой ночи…
— Надеюсь, я не показался ему вдобавок еще и навязчивым?
— Вовсе нет. Говорю же, у меня сложилось впечатление, что герцог относился к вам с симпатией. Причем с возрастающей. Ваша забота трогала его…
— Спасибо. Что до заботы, то, знаете, я… я… просто боялся.
— Чего же?
— Неужели не понятно? Я боялся, что все повторится снова, как и с доктором Брасовым… С ним-то мы точно были почти неразлучны, и все же кто-то уловил момент…
— Иными словами, вы опасались за жизнь герцога Текского?
— Ну, конечно!
— Кто же, по-вашему, ей угрожал?
Кароль Батори внезапно и надолго замолчал.
При этом взгляд его, устремленный на Полину, был и тревожным, и обиженным одновременно.
Похоже, он не понимал, всерьез задает она свои вопросы или камуфлирует ими некий скрытый смысл, информацию, которой владеет, но не хочет делиться. И склонялся к последнему. Слишком уж наивными по меньшей мере были эти вопросы.
Именно так.
Потому взгляд светло-голубых глаз излучал и тревогу, и обиду, и даже некоторое раздражение.
Полина смотрела прямо.
И не нарушала паузы.
Молодой человек не вызывал у нее неприязни.
В отличие от Влада Текского она с первого взгляда не сочла его похожим на курортного красавчика, охотника за богатыми невестами и скучающими перезрелыми матронами.
К тому же причина первого мимолетного раздражения герцога была ей понятна: он был немолод, не слишком хорош собой и напрочь лишен самоуверенного обаяния герцога Джулиана. Созерцание чужой молодости способно испортить настроение не только стареющим женщинам, как
Принято считать. Мужчины подвержены этой слабости едва ли не в той же мере.
Ей Кароль Батори вовсе не казался плейбоем.
И даже напротив.
Сквозила в его юном облике некая отрешенность и, пожалуй что, аскетизм даже. Так, по ее, Полининым, представлениям, мог бы выглядеть молодой монах, адепт сурового ордена, слегка одержимый своей беззаветной верой, возможно — фанатик, душевнобольной, наглухо отгородившийся от внешнего мира.
Впрочем, рассуждал молодой Батори более чем разумно и беседу поддерживал вполне адекватно.
Нет, не фанатик, конечно, подумала Полина, но слегка одержим, как, впрочем, и все истинные ученые.
Надо полагать, и доктор Брасов был таким же, если не в большей степени, одержимым и оттого — немного странным.
Но и только.
Они познакомились вчера в китайском ресторане, практически сразу же после того, как разговор за их столиком зашел о нем.
Внимательно наблюдая за живописной компанией из своего угла, он без особого, надо полагать, труда догадался об этом.
И не стал разыгрывать безразличие.
Просто встал и подошел к столу, остановившись, правда, на некотором почтительном расстоянии.
— Мне показалось, что разговор идет обо мне. В таком случае, быть может, вы позволите представиться?
Такое начало понравилось всем.
Даже лорду Джулиану, несмотря на то что «незыблемые традиции» явно были несколько нарушены. Молодого человека немедленно пригласили к столу.
Говорили о многом, однако основная беседа была отложена на следующий день.
Провести ее предстояло Полине.
Теперь они пили кофе с Каролем Батори в небольшой, Довольно уютной кофейне в старом городе.
Пили долго, но до окончания разговора было еще далеко.
Впрочем, народу в кофейне было немного, никто их не
Тревожил.
Молчание затянулось.
Всем своим видом Батори выражал теперь явное недоумение. Но сдался — заговорил первым:
— Полагаю, вы не хуже, чем я, знаете ответ. Тот же, кто погубил доктора Брасова.
— Вам известно имя этого человека? Или — этих людей?
— Разумеется, нет. Мне не известно ничего более того, что известно всем. Де-юре.
— Значит, существует еще и де-факто?
— Разумеется, да. Однако к тому, что существует на самом деле, не слишком применимо понятие «де-факто».
— Ах вот как? Иными словами, вы, как и многие здесь, разделяете так называемую вампирскую версию?
— Знаете, госпожа Вронская, если бы полгода назад кто-нибудь задал мне этот вопрос…
— Понимаю, вы бы рассмеялись в ответ и сочли собеседника невежей. Понимаю. Однако скажите мне вот что, господин Батори, отчего вы так легко предаете того, кого, как утверждаете, боготворили? Вашего учителя и патрона — доктора Брасова.
Маленькая кофейная чашка, к счастью, почти пустая, была отодвинута так резко, что, слабо звякнув, слетела с блюдечка и медленно покатилась по столу.
Густая коричневая жижица лениво выплеснулась на полотняную скатерть.
Ничего этого Кароль Батори вроде бы не заметил.
Такое?
Как вы?.. Кто вам?.. Кто дал вам право говорить
Полина на чашку даже не взглянула. Смотрела, как и прежде, прямо в глаза Батори.
Сейчас в них, пенясь, бешено кипела ярость.. Он действительно был вне себя.
— То есть как это — кто? Некто Кароль Батори. Только что. Собственными устами отрекся от гипотезы, отстаивая которую, собственно, и погиб профессор Брасов. Что это, если не предательство? Или вы так долго сотрудничали с профессором, будучи не согласны с его теорией? И он знал об этом?
— Черт побери, разумеется — нет… Простите…
Тонкие смуглые пальцы его дрожали. Поднимая упавшую чашку, он едва не выронил ее снова. Неловко потащил из вазочки салфетку, едва не опрокинув всю вазочку.
Нервно прихлопнул бумажным квадратиком коричневое пятно на скатерти.
Беспомощно оглянулся в поисках официанта. При этом продолжал говорить:
— Но как же можно вот так, огульно, не разобравшись… Вы психолог, кажется, неужели и вам не понятно?!
— Мне не понятно.
— Пресвятая Дева Мария! Как? Как объяснить это чужому человеку, приехавшему, когда все — понимаете вы?! — все, все уже произошло. Как объяснить тому, кто не видел землетрясения, что это такое — пережить его, находясь в эпицентре. Предательство, говорите вы?! Боже правый, еще никто и никогда не обвинял меня в предательстве!
— Так что же тогда? Объясните! Попробуйте по крайней мере. У вас очень убедительные метафоры — про землетрясение, к примеру.
— Вы иронизируете?
— Упаси Боже! Но уж коль скоро вы вспомнили, что я психолог, — подсказываю вам простейший психологический прием. Если трудно что-то выразить словами, попробуйте придумать метафору.
— Метафору? Хорошо. Я попробую. Это… Это… Примерно вот что: представьте себе двух ученых, вернее, одного ученого и его ученика и последователя, работающих над созданием какого-нибудь механизма или — нет! — еще лучше — оружия. Опасного, смертельного оружия. Они были близки к завершению работы и абсолютно уверены в том, что созданное орудие им послушно. Однако во время одного из последних, возможно — самых последних испытаний, произошла трагедия. Ученый погиб, а ученик… по воле провидения, или случая, или… Только — заклинаю! — упаси вас Боже думать о счастливом случае! Словом, ученик остался жив. Вы по-прежнему станете обвинять его в предательстве?
— Потому что остался жив? Разумеется, нет. Вопрос в другом. Остался ли он верен идее своего кумира, будет ли заново создавать этот смертоносный агрегат? Или отступится в страхе?
— Вы пропустили еще один вопрос. Очень важный, между прочим.
— Какой же?
— В чем причина трагедии? Отчего взорвался агрегат и погиб ученый?
— Согласна, вопрос принципиальный. Так отчего же?
— Порочной, а вернее, ошибочной оказалась сама идея. Понимаете? Они ошибались в принципе. И это для оставшегося в живых страшнее смерти. Даже такой жуткой… Тело его в целости и сохранности, в добром, я бы даже сказал, здравии, а вот душа, мозг… Все разлетелось вдребезги, потому что нет более главного — ради чего существовали они не один год. Нет идеи. Есть ошибка, обман, пустота. Или нет, не пустота даже — монстр, выпущенный на свободу, отчасти по его вине.
— Иными словами, валашский господарь Владислав Третий, прозванный также Владом Дракулой, каким-то чудом оказался бессмертен. Более того, спустя шестьсот лет после собственной гибели и даже отсечения головы он умудрился вернуться к жизни. Причем не призраком бестелесным, а вполне материальным субъектом, способным убивать людей и глумиться над трупами. Так?
Взгляд, который устремил Кароль Батори на Полину во время ее монолога, как ни странно, не был взглядом умалишенного.
Однако ужас, трепетавший в этом взгляде, был столь велик, что и вполне нормальным признать его было бы трудно.
— Так. Именно так. Но — Боже правый! — как спокойно и безразлично произносите вы эти страшные слова. Впрочем, возможно, в том и заключается ваше счастье. И дай вам Бог сохранить его при себе.
— Ну, хорошо. В конце концов, каждый вправе верить тому, чем живет в этот миг его душа. В своей жизни я встречала людей, живущих еще более странными верованиями. Однако скажите мне: в чем же заключается ваша вина? Разве ужасный Дракула каким-то образом подчинялся вашей воле или воле покойного профессора?
— Подчинялся? Конечно же, нет. Поверьте — сейчас мы а имеем дело не просто с монстром, порождением тьмы, но с самой тьмой. Кому, скажите на милость, подчинится она? Разве только самому сатане? А наша вина? Существует — а вернее, существовало — устойчивое поверье: господарь Дракула окончательно сбросит оковы векового сна, в который был погружен волей разгневанных небес, когда последний оставшийся в его роду согласится признать родство и вступить в наследственные права. Теперь вам ясно?
— Теперь ясно.
— Что Кароль Батори — опасный безумец. Не правда ли?! Он почти выкрикнул это, заставив нескольких посетителей кофейни с интересом обернуться в их сторону. А после неожиданно заслонил лицо руками. И, низко уронив голову на грудь, разрыдался.
В каменном плену

Он очнулся довольно быстро от могильного — вот уж точно! — холода, сковавшего тело.
Боли, как ни странно, не было, хотя в памяти сохранились обрывочные воспоминания о бесконечном полете, а вернее — падении в каком-то ограниченном пространстве.
Будто и вправду каменный исполин, жестокий и беспощадный, сжал его в объятиях. А дальше?..
То ли — прыгнул вместе с ним, погружаясь в тартарары. То ли — швырнул его со всей дьявольской мочи в узкий колодец.
Последнее более всего походило на правду, ибо теперь, окончательно придя в себя, Костас вспомнил — это было именно падение в колодец или нечто очень похожее: глубокое, узкое отверстие в гранитной толще подземелья. Теперь он лежал в кромешной тьме. Однако — был жив.
И даже — по ощущениям — не сильно изувечен. Тело покоилось на мягкой песчаной почве, прохладной, но сухой.
Дышалось легко.
Настало, однако, время осмотреться. Он приподнялся с великой осторожностью и сел. Медленно пошарил вокруг себя руками: кругом была пустота, возможно — и, скорее всего, — обманчивая.
Но, как ни странно, именно она несколько успокоила Костаса. К тому же движения не причинили боли — значит, первое ощущение было справедливым: серьезных травм чудом удалось избежать.
Пришло время вспомнить о вещах менее важных, однако ж необходимых. Тем более — нынче.
Что, к примеру, сталось с фонариком в верхнем кармане куртки? Была, правда, еще зажигалка.
Но Костас уповал на милость провидения. И не напрасно.
Фонарик оказался цел и послушно вспыхнул, отозвавшись на легкое прикосновение, — яркий луч пронзил кромешный мрак. И сразу же утратил пронзительность, рассеялся, разбегаясь, широким потоком света. Пустота.
Ничего не увидел Костас поначалу, и ощущение бесконечной подземной пустыни немедленно завладело сознанием, вселив скорее тревогу, нежели успокоив.
Однако очень скоро он разглядел пределы свободного пространства: рассеянный и сильно поблекший луч уперся в стену, издалека показавшуюся такой же каменной и шероховатой, как и стены в замке.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

загрузка...