ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Сравнение это, возможно, покажется тебе неуместным, ибо в отличие от тех, кого только что порицал, я вступал под знамена отнюдь не Господни.
Не ведая, правда, что творю. Ну да это слабое утешение.
Впрочем, сказанное отношу я только к себе.
Доктора Брасова и теперь, когда стала окончательно ясна глубина его заблуждений, я не виню и тебя прошу о том же. Пусть в адрес этого несчастного не будет брошено ни одного упрека.
Страшная кончина, полагаю, искупила его невольный грех.
Собственно, этим трагическим происшествием и было ознаменовано мое вступление на румынскую землю.
И с этой минуты…
С этой минуты…
Дорогой Энтони, прежде чем продолжить повествование, хочу — да что там хочу! — должен, обязан… и прочая — сделать еще одно отнюдь не лирическое отступление.
Ибо все, что творилось со мной — и если бы только со мной! — с этой проклятой минуты, вряд ли уложится в сознании нормального, цивилизованного человека, живущего в начале третьего тысячелетия. Тем более наделенного твоим аналитическим умом и твоим же скепсисом относительно всевозможных «пара…».
Сенсационная затея с «Титаником» — уверен! — захватила тебя еще и потому, что осуществление этого грандиозного замысла напрочь опровергало нашумевшее пророчество самого Нострадамуса. И с каким блеском!
Однако, Тони, кому, как не тебе, знать, что я был столь же чужд мистическим фантазиям!
Оккультизм и эзотерика, по мне, были уделом экзальтированных особ. Поприщем психопатов и шарлатанов.
Не будучи материалистом, я тем не менее никогда не задумывался всерьез о соотношении идеального и материального миров, вселенском противостоянии добра и зла, et cetera, et cetera…
Возможно, за это легкомыслие карает меня теперь судьба столь жестоко?
Но почему именно меня ?!
Большинство смертных живут так же, совсем не думая о вечном…
Заклинаю, Энтони, прислушайся сейчас к моим словам!
Пойми, дорогой друг, что на краю могилы мир видится совершенно иначе и приходят мысли — запоздалые, увы! — которые на первый взгляд кажутся странными.
Быть может — бредовыми.
Господи, Тони, как бы я хотел сейчас быть в бреду, впасть в беспамятство, забытье и так, безумцем, не ведающим раскаяния, встретить кончину!
Но — нет!
Этого не дано, рассудок мой ясен, и тем страшнее душевная мука.
Я не ропщу, ибо вижу в этом указующий перст Господень — потому и обращаюсь к тебе, верный товарищ мой.
Прости.
Документы, которые передадут тебе вместе с этим письмом — в их числе мои последние заметки, что-то вроде дневника, который начал вести уже там, в Румынии, — полагаю, позволят воссоздать полную картину того, что произошло со мной и теми, кто имел несчастье оказаться подле меня.
Прошу тебя, Тони, отнесись ко всему крайне серьезно, хотя, понимаю, насколько это будет нелегко. Да что там нелегко — ужасно трудно, практически невозможно.
Но, Энтони!
Не восприняв, как истину, вывод, который ты без труда сделаешь, ознакомившись с бумагами, ты никогда не сможешь выполнить последнюю мою, единственную просьбу.
Мольбу.
Волю человека, покидающего этот мир.
Соберись с силами, мой дорогой!
Настало время узнать, какой именно услуги ждет от тебя твой старый, несчастный друг…
— Письмо не окончено?
Полина подняла голову от тонкого листа бумаги, испещренного аккуратным бисерным почерком.
Она читала первой, передавая листки Стиву.
Услышав вопрос, он тоже оторвался от чтения.
Однако лорд Джулиан не спешил с ответом.
Пару секунд, не более, длилась эта пауза, но всем троим показалось, что прошла вечность.
Стив и Полина напряженно ожидали ответа, чувствуя, что в нем заключается самое главное.
Тони молчал, собираясь с силами.
Это было слишком очевидно.
И слишком не похоже на Энтони Джулиана.
Оттого усиливалась тревога.
Наконец ответ прозвучал:
— Не совсем так, Полли. Был еще один лист.
— И там — последняя просьба вашего друга
— Да.
Снова пауза.
Такая долгая, что Полина не выдержала:
— Итак, он просил…
— Пронзить его осиновым колом. Вернее, его тело. Разумеется, мертвое. Прежде чем фоб будет замурован в семейном склепе.
Тревоги репортера Гурского

Странное это было чувство.
Двойственное.
Ибо, с одной стороны, Сергей Гурский получил наконец все, к чему так мучительно стремился.
Славу и деньги.
Причем в изрядной мере.
Но…
Проблема заключалась в том, что деньги — весьма приличные! — действительно доставались ему, Сергею Гурскому.
Слава же безраздельно принадлежала Соломону Гуру.
Это его материалы загадочным образом попадали в редакции бульварных газет, не слишком разборчивых пестрых журналов и там встречали полное понимание.
По крайней мере их немедленно печатали на видном месте.
Тема была скользкой, но захватывающей.
Перо — бойким.
Аудитория читала взахлеб, привыкала, «подсаживалась» и с нетерпением ждала новой порции кровавого мистического чтива.
Имя загадочного Соломона Гуру в определенных кругах становилось все более популярным. О нем говорили.
Ажиотаж поначалу забавлял Сергея Гурского.
Псевдоним он придумал не сразу, но вдруг. Долго размышлял, прикидывал и так и этак.
Подгонял звучные имена под говорящие фамилии.
И наоборот.
А после — неожиданно, стремительно — яркая вспышка. Озарение. Соломон Гуру.
Все сошлось воедино — мудрость легендарного царя, традиции древних учений, к тому же чудным образом сохранялись собственные инициалы — С.Г.
Возможно, уже тогда в душе репортера Гурского родилась — подсознательная, разумеется, — надежда на то, что именно это тождество инициалов наведет кого-то дотошного и прозорливого на верный след.
Рассеется туман.
Читающая публика приятно удивится: «Ба, да ведь это старик Гурский со своей вечной темой! Как же мы сразу…» Лавровый венок увенчает многострадальную голову. И воцарится в жизни Сергея Гурского полное и абсолютное счастье.
Но время шло.
Популярность Соломона Гуру стремительно обретала черты славы, правда, весьма специфической. Репортеру Гурскому, впрочем, и такая была бы мила.
Дотошный читатель, однако, никак не появлялся. Бессознательная надежда чахла в душе Гурского, зато росла и крепла осознанная вполне тревога.
Стало ясно, что славы хочется гораздо больше, чем денег. Порой казалось, что подлинное счастье возможно только три наличии обеих составляющих. И никак иначе.
К тому же его изрядно тяготила тайна. Загадочное агентство, некогда предложившее ему столь странное сотрудничество, всем прочим формам общения, ж и прежде, предпочитало исключительно виртуальную. Предложенная работодателями схема, правда, работала бесперебойно.
Заказ с указанием конкретного события или местности, которой происходило — или могло происходить — нечто, прямо указывающее на присутствие кровожадных упырей, вампиров, вурдалаков. Аванс. Материал. Публикация. Гонорар. Случалось даже, что деньги приходили на счет Гурского прежде, чем заказанный материал выходил в свет. К тому же это были гораздо большие деньги, чем гонорар, который обычно платили. Что-что, а расценки бульварных газет репортер Гурский знал.
Но это вселяло еще большую тревогу. Память услужливо нашептывала про бесплатный сыр. Гурский нервничал. Однако сочинений на заданную тему не оставлял, хотя каждое новое упоминание злосчастного Соломона Гуру вызывало приступы желчной зависти и злобы.
К тому же — чего никогда не было прежде! — Гурский вдруг обнаружил у себя мазохистские наклонности. Стремление находить все новые и новые свидетельства популярности ненавистного двойника с каждым днем становилось все сильнее. И однажды стало непреодолимым.
Жестоко презирая себя, проклиная окружающий мир, ежедневно, как правило, сразу же после пробуждения, репортер погружался в виртуальное пространство, стремясь отыскать на его просторах всякие — ругательные и хвалебные — рецензии, отзывы, замечания.
Слухи и сплетни.
Случайные, мимолетные упоминания.
Словом, все, что так или иначе касалось Соломона Гуру и его «вампирских» хроник.
Свежие материалы, разумеется, появлялись не ежедневно, но, несмотря на это, Гурский с маниакальным упорством пропускал доступное виртуальное пространство через сито своего болезненного интереса.
Этим утром улов оказался обильным.
Дискуссия, развернувшаяся на форуме популярного сайта, была целиком посвящена последнему очерку Соломона Гуру «Смерть в Сигишоаре».
Очерк и вправду вышел неплохим.
Последнее время Гурский редко был доволен своими творениями. Привирать, окутывая обычную криминальную хронику кровавым «вампирским» туманом, или, хуже того, изобретать жуткие происшествия от начала до конца приходилось слишком часто.
Плодовитая фантазия оказалась все же не безграничной. Она иссякала стремительно — истории Соломона Гуру все более походили одна на другую.
В этом смысле таинственное убийство в крохотном румынском городишке было просто подарком.
Придумывать не пришлось почти ничего.
Убит был ученый, посвятивший, как писали, едва ли не всю сознательную жизнь истории самого Дракулы. Валашского воеводы и по совместительству главного вампира всех времен и народов.
Хватило бы уже одного этого обстоятельства.
Но были другие.
Не менее впечатляющее.
Историк был убит не когда-нибудь, а в Вальпургиеву ночь, которая к тому же совпала с полной луной!
Не где-нибудь, а на средневековой ратушной площади. Здесь в далеком прошлом горели костры святой инквизиции. Здесь же, по преданию, раз в шесть лет и, разумеется, именно в Вальпургиеву ночь на полной луне, вершит свой суд над заблудшими душами царь всех вампиров, грозный Дракула.
И наконец, профессора не сбили машиной, не застрелили, не зарезали и даже не огрели тяжелым предметом по голове — одним словом, не умертвили способом, принятым в современном цивилизованном мире. Несчастного обескровили (!!!), предварительно надрезав — или надкусив?! — сонную артерию.
Загадочное убийство к тому же в точности повторяло трагедию, развернувшуюся полгода назад на развалинах старинного замка Поенари — любимого убежища кровавого рыцаря. Тогда погибла целая научная экспедиция. Шесть человек были умерщвлены и обескровлены во сне.
Теперь криминалисты снова — и с большим основанием — заговорили о преступной секте, скрывающейся в легендарных горах Трансильвании.
Мистики же…
О! Просторы для их фантазий открывались практически безграничные.
Версии, одна безумнее другой, леденили души и заставляли бунтовать разум. Но все сходились в одном — сам Дракула, монстр великий и ужасный восстал из своей таинственной могилы.
Никак не иначе.
Внутренне Гурский хотел бы согласиться с первыми. И можно сказать, был почти что согласен.
Внешне он — а вернее, Соломон Гуру, — разумеется, был убежденным сторонником вторых. Едва ли не самым убежденным. И убедительным.
На самом же деле его терзали сомнения.
И страх.
Неотвязный, мучительный, липкий.
Ночами он струился из темных, пыльных углов. Шевелил тяжелые портьеры. Играл бликами лунного света и причудливыми тенями, падающими на пол. Страшно стучал в окно ветвями деревьев. Оглушительно хлопал оторванным ставнем. Шелестел отголоском чьих-то шагов за дверью.
Вампир Степа больше не являлся Сергею Гурскому во сне. Но легче от этого не становилось. Напротив, с каждым днем, отделяющим его от кошмарного видения, в душе Сергея Гурского росло ощущение незримого присутствия Степы подле него.
Где-то рядом.
В пространстве.
Независимо от времени суток, погоды и настроения.
Степа, а вернее, мятущаяся, не упокоенная душа его витала вокруг нечесаной и часто немытой головы репортера.
Порой Гурский чувствовал легкое дуновение ледяного дыхания, короткие быстрые касания прохладных, влажных рук.
И взгляд…
Неусыпный, пристальный, пронизывающий его насквозь, устремленный из пустоты.
Из ничего.
Нервная система Сергея Гурского работала на пределе.
Сейчас, впрочем, настал короткий миг отдохновения.
Нельзя сказать, что Гурский был вполне счастлив и спокоен, однако очередной всплеск дискуссии, развернувшейся вокруг собственного творения, на некоторое время захлестнул внимание крутой, пенистой волной.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

загрузка...