ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Полностью, представляете? Полностью. Как это возможно?
— Прости, старина, а что, если он просто пьет кровь, как и в первом случае? Простейшая мысль, но, возможно, именно она не посетила ваши умные головы.
— Посетила, не сомневайся. Эксперты утверждают, что это невозможно в принципе. Понимаешь — боюсь, опять придется портить твой аппетит физиологическими подробностями, — для того чтобы полностью обескровить человеческое тело, требуются усилия, гораздо большие, чем те, на которые способен обычный человек. Видите, господа, я тоже уже говорю «обычный» с ударением на этом слове. Стало быть, подсознательно — да, Полли? — допускаю существование необычного.
— Нет, Стив. Ничего вы подсознательно не допускаете, просто употребляете словесный штамп.
— Стоп! Оставь в покое свое подсознание. В конце концов Полли не твой личный психоаналитик. Что ты там бормотал про усилия? Иными словами, он подключает насос?
— Иными словами, что-то вроде этого.
— Вот и ответ.
— Не все так просто. Нигде, ни в одном месте совершения преступления следов использования какого-либо технического устройства не обнаружено. Ни разу, понимаешь ты, любитель скоропалительных выводов? Так не бывает.
— Я бы сказала, так не должно быть.
— Тем самым и вы, Полли, косвенно допускаете наличие некой сверхъестественной силы или персоны.
— Персоны. Но не сверхъестественной, а чрезвычайно изобретательной. К тому же имеющей совершенно четкие цели. Во-первых, физическое устранение определенных — а заодно и случайных — людей. Во-вторых, а возможно, что и во-первых, создание устойчивого общественного мнения, Только и всего.
— Зачем?
— Стоит только ответить на этот вопрос, и можно будет уверенно воскликнуть: «Маска, я вас знаю!» Иными словами, персона перестанет быть для нас инкогнито.
— Как-то у вас все просто, Полли, почти как у Энтони. Впрочем, возможно, вы оба правы, а я старый подозрительный зануда. Однако у меня все. Есть еще некие детали по персоналиям: погибшим членам экспедиции и тем, кто остался жив. А также — доктору Брасову и его ассистенту. Кстати, не мешало бы до отъезда в Поенари с ним повидаться.
— Нет ничего проще.
— Простите?
— Обратите внимание на молодого человека за столиком в противоположном углу.
— Обратил. И что же?
— Его зовут Кароль Батори. Помощник, ассистент и самый горячий последователь доктора Брасова собственной персоной.
— Кажется, это он наблюдал за нами при выходе из
Министерства.
— Определенно, это человек с пустого бульвара. Но каким образом, Полли?..
— Одну секунду…
Полина извлекла из сумки небольшую записную книжку тисненой темно-малиновой кожи.
— Кажется, мне знаком этот блокнот.
— Я бы удивилась, если бы вы его не узнали. Это дневник вашего покойного друга, Тони.
— И что же в нем?
— О! Много чего. Может быть, когда-нибудь мы прочитаем его вместе. Однако теперь — только одна цитата. Не беспокойтесь, короткая.
Она открыла блокнот в нужном месте.
Причем так уверенно и безошибочно, что стало ясно — предсмертные записки герцога Текского перечитаны много раз.
Очень много.
Достойный противник

Эту мысль, разумеется, он держал при себе. Достойный противник, вне всякого сомнения, достойный. Собственно, в этом не зазорно было бы признаться вслух. Но до поры по этому поводу он предпочел молчать. Зато по другому — дать волю чувствам. Вернее — гневу. Только гневу.
— Что значит пропал? Мои люди не пропадают просто так. Бесследно. Как иголки в стогу сена. Случается, они гибнут. Но не исчезают. Слышите вы, остолопы?! Найдите его! Живого или мертвого. Сутки — на все. Потом… Нет, сейчас вам лучше не думать о том, что будет потом. Страх парализует и лишает способности думать. Особенно таких недоносков, как вы.
— Да, господин.
Святое провидение!
Что еще могло ответить это двуногое, умеющее только стрелять, ловко сворачивать шеи себе подобным и взрывать…
Что, собственно, взрывать?
Какая разница? Все, что прикажут: дома, самолеты, города…
Слава Аллаху, он не отдавал таких приказов. И значит, этот выродок, вероятнее всего, не взрывал.
Гнев Ахмада рассыпался мгновенно, как песок, просочившийся сквозь пальцы.
Теплый даже ночью — невесомый и почти неощутимый в ладонях песок пустыни.
Мельчайший, растертый в пыль жерновами веков.
Последнее время он полюбил бескрайние песчаные просторы.
И позволял себе вдруг, бросив все дела, уехать в аравийскую даль, а там, преодолев одному ему известные расстояния, нежданно-негаданно свалиться на голову кочующего бедуинского племени.
Сомнений не было: ему всегда будут рады и примут как подобает.
Дело было даже не в древних обычаях, давно уж приобретших силу закона: одинокий странник в пустыне — всегда желанный гость.
И деньги, которыми он без счета снабжал кочевые племена сородичей, были здесь ни при чем.
Старики любили беседовать с ним, прихлебывая маленькими глотками крепчайший кофе у костра, под антрацитовым куполом звездных небес.
Подолгу.
Часами.
Ни о чем.
Как могло показаться любому, вкусившему плодов современной цивилизации. Тем более — западной.
Восток мыслит и чувствует иначе.
Они были рождены на Востоке, и, стало быть, бесконечная цепь времен тянулась у каждого не рядом, параллельно судьбе, а сквозь нее.
Словно тончайшая нить, на которую Аллах беспрестанно нанизывает бусинки своих четок — судьбы людские. Чтобы после задумчиво перебирать их смуглыми старческими пальцами.
Плавно текла беседа.
Освобождалась от груза земных тягот душа, возвращалась далеко назад, сквозь века, вопреки законам современного мира.
А после — поняв и почувствовав что-то — устремлялась вперед, туда, куда еще только предстояло переместиться когда-нибудь бренному телу.
В будущее.
Бывали минуты — случалось, они складывались в часы, а тех набегало целые сутки, — ему казалось: снизошел покой. Не нужно больше ничего, оставленного в чужом суетном мире, — признания, славы, денег. Чего-то еще, эфемерного, чему не знал он названия, что тяготило и мучило его с рождения, к чему стремился страстно, неистово — но никогда не мог достичь. Только маячило вдали — а порой совсем рядом — зыбкое сияние.
Нечто.
Фантом.
Мечта несбыточная и даже безымянная.
Нескончаемая тщетная погоня за ней давно измучила и обозлила его. К тому же он знал еще одно — самое, пожалуй, страшное, — чего до поры не замечали другие. Силы были на исходе.
Пустыня спасала.
Но только на время.
Покой снисходил для того, чтобы рассеяться в прах, как только задует свежий предрассветный ветер. Будь то второй рассвет, встреченный им в песках, третий или даже седьмой.
Невидимые и неслышные били где-то часы, и наступало время возвращаться.
Вновь закипала в крови горячая неуемная страсть, и дикий дьявольский гон охватывал тело.
Случалось — надолго.
Пока, родившись в душе, созрев и явившись на удивление миру, очередная дерзкая, безумная идея его не воплощалась в жизнь. Или же — редко, все реже с годами — проваливалась с оглушительным треском.
Не суть.
Все кончалось — успехом или провалом, — и приходила ясность. Снова, в который уже раз, бесспорная и беспощадная.
Фантом не стал материей.
Мечта — явью.
Так было.
Теперь, впрочем, до конца было еще далеко, и, значит, неугасаемая, жила в душе надежда.
Потому гнев туманил рассудок.
Однако говорить больше со своими боевиками он не стал.
Бесполезно.
На поиски Костаса — живого или мертвого — отправятся другие люди. Другого ранга, ума и полета.
Да и не в нем, в конце концов, дело. Хотя умный, энергичный грек, склонный к авантюрам, любитель риска и красивой жизни был ему симпатичен. Возможно, более других — прочих, работавших на него в разных концах планеты.
И все же судьба Костаса не столь занимала его теперь, сколь вещица, ради которой, возможно, тот уже пополнил ряды покинувших этот мир.
Все — ради нее, этой бесценной вещицы.
Хотя, если вдуматься, что в ней такого?
Несколько старых костей.
Прах.
Череп Дракулы.
Дракулы ли?
Кто он такой был, этот Дракула, на самом деле?
И был ли вообще?
Не важно!
Череп нужен был теперь, ибо мог стать ключом, путеводной нитью, которая приведет его, так долго блуждающего в лабиринте, к заветному выходу.
Теперь он не сомневался — начать надо именно с него, с ужасного вампира, проклятого во времени и пространстве.
И еще одно обстоятельство, то, в котором Ахмад аль Камаль не спешил признаться даже самому себе, приятно согревало душу.
И тешило самолюбие.
Лорд Джулиан, недосягаемый в своем высокородном величии, Энтони Джулиан, баловень судьбы, любимец общественности, самовлюбленный сноб и зазнайка, вдруг возник у него
Пути.
Это радовало.
И как будто даже приближало к мечте, придавало ей знакомые, почти земные, осязаемые черты.
Ибо это был достойный противник.
Знакомый незнакомец

…Я остановился, оглядываясь.
Стоял недолго.
Небольшой листок белой бумаги, надпись от руки красным фломастером «M-r Teksky».
Впился глазами в того, кто держал листок, и… не поверил глазам.
Это был молодой человек.
Совсем молодой.
Смуглый.
А может, просто загорелый.
Мысль про загар мелькнула не случайно. Юноша неуловимо напоминал спортивных, белозубых, коммуникабельных чуть более, чем следует, ровесников. Таких можно встретить на всех модных курортах. Еще не плейбой, но готовятся — или очень хотят — ими стать.
Дамские любимцы и угодники.
Иногда — богаты и действительно принадлежат к нашему кругу.
Иногда — искусно имитируют богатство и принадлежность…
Не слишком люблю эту смазливую когорту и почему-то сразу причислил встречающего к ней.
Может, от разочарования? Не таким представлял доктора Брасова.
Да и не мог этот тип быть доктором Бросовым.
По определению не мог.
Значит, кто-то, посланный им.
А это уже обидно — вот и неприязнь.
Напрасная. Несправедливая.
Но все это — позже.
Пока же он, в свою очередь, вычислил меня. Приветственно поднял руку. Но не улыбнулся.
— Ваша светлость герцог Текский, если я не ошибаюсь?
— Верно. Но вы не доктор Брасов?
— Нет.
Отменный английский.
Просто отменный.
Не англичанин, но долго жил в королевстве.
Или англичанин, который долго не живет в королевстве…
Однако пауза.
Необычно яркие синие глаза смотрят на меня как-то странно.
Растерянно? Да, пожалуй.
И вроде оценивающе? Да! Но не меня. В том смысле, что не мою внешность — похож на герцога или не похож?
Потом я понял: он оценивал крепость моих нервов и мучительно соображал, когда же сообщить.
В определенном смысле я помог ему принять решение. Не смог сдержать разочарования и… раздражения.
— Понимаю. Профессор, очевидно, слишком занят ?
— Нет, не понимаете.
Что за тон?
Что себе позволяет этот мальчишка?
Слава Богу, «взорваться» я не успел.
— Его больше нет.
— Что вы сказали? Я правильно понял? Он умер?!
— Он мертв…
— Значит, он вел дневник?
— Скорее, записки.
Полина слукавила.
И сама не поняла почему.
Мысленно она сразу же окрестила предсмертные записки герцога Текского именно дневником.
Причем «дневником обреченного».
Кстати, природу эпитета «обреченный», внезапно родившегося в сознании и накрепко сцепившегося с «дневником», она тоже пока не очень понимала.
Однако копаться в себе пока не было времени.
Как не было времени понять, почему вдруг солгала, отвечая на совершенно невинный вопрос.
Значит, была тому причина.
Полина Вронская давно уж привыкла безоговорочно доверять своему подсознанию.
Оно не подводило.
Ни разу.
— Записки?
— Да. Короткие. Довольно обрывочные. Всего несколько листков.
— Из них, выходит, существенная часть посвящена моей скромной персоне?
— Вы обиделись?
— Нет. Хотя, если откровенно, все это… Ну, в общем, не слишком приятно. Я что же, правда похож на курортного альфонса?
— Про альфонса у герцога нет ни слова.
— Слова всегда воспринимаются в контексте, а в моем случае контекст вроде бы именно такой. Или я ошибаюсь?
— Не знаю. Откровенно говоря, не слишком задумывалась на эту тему.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

загрузка...