ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Вылетая с ринга, правой ногой я зацепился за край помоста и упал на левую, которая, не выдержав удара, сломалась сразу в двух местах.
Когда шок от случившегося начал проходить, нестерпимая боль, которую, я надеюсь, мне не доведется испытать вновь, лишила меня чувств, и о том, что было после, я знаю лишь со слов Элиаса.
Совершенно незнакомый мне тогда Элиас Гордон решил поставить сто фунтов на бойца, которому предрекали поражение. Когда я упал на землю бесформенной грудой, он вскочил и закричал изо всех сил: «Две тысячи фунтов!» Сомневаюсь, чтобы прежде он держал в руках столь внушительную сумму, и под впечатлением от того, какие перспективы открывало ему мое несчастье, он договорился с мистером Ярдли, что займется моим лечением сам и совершенно бесплатно. Мой предполагаемый друг Ярдли согласился, так как Элиас выразил беспокойство по поводу моего ранения. Перелом был настолько серьезным, что, по его мнению, моя жизнь висела на волоске, а если я выживу, полагал он, вряд ли снова смогу ходить, и, естественно, об участии в поединках не могло быть и речи. Как все медики, Элиас, очевидно, преувеличивал опасность моего положения, чтобы, если все обернется к худшему, его прогнозы сбылись бы, а если бы я поправился, он оказался бы кудесником. Мистер Ярдли выслушал Элиаса и сказал, что ему все равно и что его мало заботят выбывшие из игры бойцы. Я никогда больше его не видел, за исключением того раза, когда он принес мне мою долю от выручки.
Элиас, напротив, полностью посвятил себя моему выздоровлению. Всю первую неделю он почти каждую ночь оставался со мной, так как опасался, что лихорадка может свести меня в могилу. Поставить меня на ноги для него было испытанием его способностей как хирурга, поскольку большинство людей, получивших подобную травму, могли передвигаться лишь с помощью костылей или вовсе были обречены на муки и унижения ампутации. Находясь под опекой этого эксцентричного шотландца, я все больше и больше привязывался к нему и, признаюсь, испытывал зависть. Я лишился средств к существованию, а передо мной был человек, чья профессия приносила такой доход, который позволял ему вести достойный образ жизни и не думать о том, как заработать на кусок хлеба.
К несчастью, Элиас, так же как и мой новый знакомый сэр Оуэн, испытывал тягу к удовольствиям, которые дарит город. Кроме этого, он был наделен кое-каким поэтическим даром. Повторяю: кое-каким, и со мной согласятся все, кто прочитал том его стихов под названием «Поэт с ланцетом».
Элиас никогда не рассказывал, как он потратил выигранные тогда деньги. Без сомнения, они ушли на бесчисленные мимолетные свидания со шлюхами, азартные игры и сочинение стихов. После того как я оправился от травмы, провел несколько самых мрачных лет моей жизни вдали от Лондона и вновь вернулся в Лондон, я нанес визит своему старому другу и нашел его, как всегда, в бодром расположении духа, одетым по последней моде и наслаждающимся городскими радостями. При всей его веселости за душой у него не было ни пенни.
Я полагаю, Элиас был щеголем, но щеголем с головой, если это не противоречит самому понятию «щеголь». Я знал его как незаурядного хирурга, но его нельзя было назвать преданным своему делу. Если бы он посвящал медицине столько же времени, сколько посвящал женщинам, уверен, он бы стал самым модным хирургом в светском обществе. Однако его любовь к профессии не могла сравниться с его страстью к удовольствиям. Элиас знал каждую содержательницу борделя, каждую шлюху и каждого весельчака в городе. Думаю, меня шлюхи любили, потому что я был приятным и обходительным, и, возможно, они находили забавной мою еврейскую наружность. Но они любили Элиаса, потому что он тратил на них все свои деньга. Поэтому он был желанным гостем в любом борделе Лондона.
Ему нравилось вести такой распутный образ жизни но денег у него никогда не было. Вследствие этого он всегда был рад оказать мне помощь за несколько фунтов.
Зная, что Элиас часто пренебрегает своими профессиональными обязанностями, я удивился, когда мне сказали, что он у пациента. Мне ничего не оставалось, как сделать передышку, расположившись в гостиной миссис Генри, его домовладелицы. Эта милая вдовушка, думаю, была когда-то красавицей, но теперь, когда она миновала порог тридцатипятилетия, ее красота несколько поблекла. Тем не менее она обладала достаточным очарованием, чтобы мне не было скучно в ее гостиной, и я заметил, что в ее добром ко мне отношении было немало благодарности за то, что я скрашивал ее одиночество.
— У вас сегодня какое-то конкретное дело? — спросила меня миссис Генри, когда мы усаживались. Она не сводила глаз с моей головы.
Я совершенно забыл о парике. Я бы вообще о нем не вспомнил, если бы погода не была такой необычно теплой для этого времени года.
— Для дела, которым я в данный момент занимаюсь, мне нужно выглядеть настоящим джентльменом, — объяснил я.
— Мне бы так хотелось услышать об этом подробнее, — сказала она, когда служанка вкатила в комнату накрытый для чая столик.
У миссис Генри был полный чайный сервиз. Чаепитие еще не стало повседневным домашним ритуалом, но миссис Генри была поклонницей этого напитка, и на ее подносе можно было увидеть массу очаровательных фарфоровых вещичек. Она налила мне в чашку крепко заваренного чая, который, как она сообщила, ей прислал брат, торговавший с Ост-Индией.
— Я занимаюсь запутанным и не очень интересным делом, — сказал я уклончиво, давая ей вежливо понять, что мне не нужен сахар, который она собиралась положить в мою чашку.
— Евреи не едят сахара? — спросила она с неподдельным любопытством.
— В принципе, они едят сахар так же, как другие, — сказал я. — Еврей, который перед вами, слишком ценит вкус чая, чтобы портить его приторной сладостью.
Она сощурилась в смущении, но подала мне чашку.
— Вы можете рассказать мне об этом деле?
— Боюсь, я не вправе, сударыня. В данное время я должен сохранять полную конфиденциальность. Возможно, когда дело будет закончено, я смогу рассказать вам о нем, естественно не упоминая имен.
Она наклонилась вперед:
— Должно быть, по роду занятий вы узнаёте много такого, чего не знают другие.
— Уверяю вас, вы преувеличиваете: Полагаю, дама вашего положения знает о том, что делается в городе, гораздо больше моего.
— В таком случае, если вам будут нужны какие-либо сведения, надеюсь, вы не постесняетесь обратиться ко мне.
Я поблагодарил ее за доброту, и в этот момент появился Элиас, чем миссис Генри была явно огорчена. Он вошел в комнату в жилете алого цвета, под которым была ярко-синяя сорочка с оборками. Его парик был слишком велик и выглядел пережитком былой моды, местами в пятнах и чрезмерно напудрен. Он ниспадал на треугольной формы лицо, которое отличалось такой же необыкновенной худобой, как и все его тело. Над левым коленом Элиаса зияла прореха. Я также не мог не заметить, хотя это не сразу бросалось в глаза, что его туфли были не совсем одинакового цвета. Несмотря на все это, мой друг вошел в комнату с видом триумфатора и с апломбом придворного фаворита времен Якова Второго.
— На улице так тепло, миссис Генри, — сказал он домовладелице, помахав носовым платком цвета индиго. — Леди Кентворт чуть не упала в обморок, хотя я взял у нее крови не более наперстка. Вы знаете, у нее такая хрупкая конституция. Она не создана для такой погоды в октябре. — Элиас устремился к миссис Генри, без сомнения намереваясь поделиться с ней сплетнями со щедростью, которой не мог себе позволить в отношении арендной платы. Тут он увидел, как я улыбаюсь со своего потертого, но удобного кресла. — О! — сказал он, словно перед ним был сборщик долгов. — Уивер.
— Я не вовремя, Элиас?
Придя в себя, он выдавил улыбку.
— Вовсе нет. Просто не совсем в духе из-за этой ужасной жары. Вероятно, так же как и ты. Может, пустить тебе кровь? — спросил он, оправившись от смущения и шаловливо улыбаясь, как он обычно делал, когда подшучивал надо мной или когда ему срочно требовались деньги.
Элиас находил мой отказ от кровопускания чрезвычайно забавным и постоянно мучил меня таким предложением.
— Да, выпусти мне кровь, — сказал я. — Может быть, также пожелаешь взять мои внутренние органы и поместить их в коробочку? Где они будут в большей безопасности.
— Ты издеваешься над современной медициной, — сказал Элиас, пройдя через комнату и устраиваясь в кресле, — но твои насмешки не умаляют моих талантов как хирурга. — Он обратился к миссис Генри: — Можно еще чая, сударыня?
Миссис Генри залилась краской и встала, держа спину неестественно прямо. Она расправила свои юбки.
— Вы хотите слишком много, мистер Гордон, для человека, который не удостоил меня чести заплатить арендную плату за последние три месяца. Вы сами можете налить себе чая, — сказала она и вышла из комнаты.
Когда она ушла, я спросил у Элиаса, как долго он наведывается в спальню своей домовладелицы.
Он сел напротив меня, достал табакерку и взял щепотку табаку.
— Неужели это так заметно?
Он отвернулся, делая вид, что рассматривает картину на стене, чтобы я не заметил его смущения. Элиасу всегда хотелось, чтобы я думал, будто он имеет успех только у самых красивых и юных дам в городе. Миссис Генри была все еще красива, но едва ли Элиасу хотелось, чтобы его имя связывали с подобным типом женщин.
— Я не слышал, чтобы домовладелицы отказывались налить чая своему постояльцу под каким бы то ни было предлогом, — объяснил я. — Уверяю, Элиас, я и сам сколько раз так поступал, чтобы сбить цену аренды.
— Вот так-так! — Он чуть не рассыпал табак по всей комнате. — Только не с мегерой, у которой ты нынче квартируешь, я надеюсь.
Я засмеялся:
— Нет, не могу похвастаться, что имел честь быть в близких отношениях с миссис Гаррисон. Думаете, стоит попробовать?
— Я слышал, что вы, евреи, сладострастный народ, — сказал Элиас, — но у меня никогда не было оснований сомневаться в вашем здравомыслии.
— То же самое могу сказать о вас, — сказал я, пытаясь сгладить неловкость от своего открытия.
Он положил свою табакерку и встал, чтобы налить себе чая.
— Что же, это очень удобно, надо сказать. Она не особо требовательна как любовница, а сэкономленные деньги мне нужны.
— Элиас, — сказал я, — частная жизнь — тема, конечно, захватывающая, и я бы с удовольствием послушал обо всех твоих любовных победах над домовладелицами Лондона, но я пришел по делу.
Он вернулся на свое место и осторожно отхлебнул горячего напитка.
— Я вижу, это дело, требующее ношения парика. Чем заняты твои мысли, Уивер? Ты так флегматичен, потому что думаешь о кровопускании?
— Ты прав отчасти. Мне предстоит расследование очень запутанного дела, и, прежде чем я смогу заняться им, необходимо уладить еще одно очень щекотливое дело.
Воодушевленный превосходным чаем миссис Генри, я рассказал Элиасу не только о своем неожиданном знакомстве с Бальфуром, но и о трудностях, с которыми я столкнулся, пытаясь вернуть бумажник сэра Оуэна. Я полностью доверял Элиасу, несмотря на его необычайную любовь к сплетням; он ни разу не обманул моего доверия, когда я просил его о чем-то молчать.
— Меня вовсе не удивляет, что сэр Оуэн Нетлтон попал в переделку из-за шлюх и сифилиса, — заверил меня Элиас, самодовольно вздернув брови.
— Так ты его знаешь?
— Я знаю главных фигур модной светской жизни, как и любой другой житель этого города. — И добавил с озорным лукавством: — Кто, по-твоему, лечил сэра Оуэна каждый раз, когда он подхватывал триппер?
— Что ты можешь о нем сказать? Элиас пожал плечами:
— Ничего такого, чего бы ты не знал. Он владелец большого и процветающего поместья в Йоркшире, но доход от ренты никак не покрывает его расходов на удовольствия. Он известный сводник и волокита, совершенно неутомимый даже по моим стандартам. Не удивлюсь, если он не прошел мимо ни одной шлюхи в городе.
— Он с гордостью говорит о своих многочисленных связях с уличными дамами.
— Должны же наши вельможи чем-то заполнять свое время. Теперь скажи, кто эта шлюха, что его обокрала. Я хочу знать, кто был изъят из оборота в результате вашего небольшого злоключения.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78

загрузка...