ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Ты теперь стал старше, не так ли? Возможно, ты сожалеешь о каких-то вещах, которые совершил в юности. Теперь ты уважаемый человек. Ты даже немного напоминаешь мне моего сына, Аарона.
Я ничего не сказал. Мне не хотелось ни обижать дядю, ни говорить плохо о покойнике, но я надеялся, что никоим образом не был похож на своего двоюродного брата.
— Я должен узнать имя извозчика, который сбил отца, — сказал я, возвращаясь к теме разговора. — И еще, кто именно был отцовским врагом. Может быть, ему кто-то угрожал. Не могли бы вы разузнать это для меня?
— Хорошо, Бенджамин. Я сделаю, что смогу.
— Может быть, что-то еще кажется вам важным? Что-нибудь, что связывало бы смерть моего отца и смерть Бальфура? Младший Бальфур подозревает некую связь со сделками на Биржевой улице, а финансовые дела выше моего понимания.
Дядя Мигель посмотрел по сторонам:
— Здесь не место обсуждать семейные проблемы. Здесь не место говорить об усопших, и здесь не место заниматься делами частного характера. Приходи ко мне домой на ужин сегодня вечером. В половине шестого. Поужинаешь в кругу семьи, а после мы поговорим.
—дядя, не думаю, что это лучший выход. Он наклонился вперед.
— Это единственный выход, — сказал он. — Если хочешь, чтобы я тебе помог, приходи на ужин.
— Ты позволишь, чтобы убийца твоего брата разгуливал на свободе, если я откажусь?
— Этого не будет, — сказал он. — Я сказал, что тебе нужно сделать, и ты это сделаешь. Упрямиться — терять время. Жду тебя в половине шестого.
Я вышел из пакгауза, ошеломленный происшедшим. Подумать только — я буду ужинать в кругу семьи. Я ожидал вечера с волнением и не без страха.
Глава 8
Я подошел к дому моего дяди на Брод-Корт в приходе Сент-Джеймс, Дьюкс-Плейс, точно к назначенному времени. В 1719 году евреям-иноземцам все еще не позволялось владеть недвижимостью в Лондоне, посему мой дядя снимал отличный дом в самом центре общины, буквально в нескольких шагах от синагоги Бевис-Маркс. Дом был трехэтажный, точно не припомню, о скольки комнатах, но более чем просторный для человека, проживающего с женой, одиноким иждивенцем и несколькими слугами. С другой стороны, дядя часто работал дома, как и мой отец, а также любил приглашать гостей.
В отличие от многих евреев, поселившихся в Дьюкс-Плейс, а затем, когда разбогатели, переехавших в более модные районы в западной части, мой дядя предпочел остаться, чтобы разделить участь с менее обеспеченными представителями своего народа. Это правда, что восточные районы не самые приятные, так как сюда ветром приносит запахи всех городских нечистот. Но, несмотря на вонь и нищету и изолированность Дьюкс-Плейс, мой дядя не помышлял о переезде.
— Я португальский еврей, родившийся в Амстердаме и переселившийся в Лондон, — говорил мне дядя Мигель, когда я был мальчиком. — У меня нет никакого желания переселяться снова.
Подходя к двери, я вдруг сообразил, что был вечер пятницы, начало шабата, и что дядя заманил меня на праздничный ужин. Меня захлестнули воспоминания детства — аромат свежеиспеченного пресного хлеба, гут голосов. Праздничный ужин всегда устраивали в доме моих дядя и тети, поскольку шабат — семейный праздник, а то, где я жил, можно было назвать хозяйством, но не семьей. Каждую пятницу до заката солнца мы шли от нашего дома на Кри-Черч-лейн к дому моего дяди, где мы ели и молились вместе с членами его семьи и приглашенными к ужину друзьями. Дядя всегда разговаривал со мной и братом как со взрослыми. Меня это смущало, но было приятно. Тетя незаметно угощала нас конфетами или кексами до ужина. Эти вечера были среди немногих ритуалов моего детства, о которых я вспоминал с нежностью, и я разгневался на дядю за то, что эти воспоминания вновь ожили.
Даже постучав в дверь, я не оставлял намерения бежать, отказаться от своих планов, расследования, мистера Бальфура и мысли о том, что мой отец был убит. Я почти сказал вслух: «Пусть он останется умершим». Но, несмотря на желание сбежать, я остался.
Дверь мне отворил Исаак, маленький скупой горбун, служивший у дяди со времен моего детства. Ему было не меньше шестидесяти, но он оставался вполне в добром здравии и в хорошем расположении духа, насколько это было возможно.
— Если бы вы пришли несколькими минутами позже, — сказал он вместо приветствия, как будто с нашей последней встречи не минуло десять лет, — мистеру Лиенцо пришлось бы открывать дверь самому.
Исаак всегда был особо религиозным и, как того треобет иудейский закон, отказывался работать по субботам. Поскольку мой дядя тоже отказывался работать по субботам, он не мог запретить слуге соблюдать закон.
Дом пробудил во мне лавину воспоминаний, так как я провел здесь бесчисленные часы, будучи ребенком. Все здесь оставалось так, как я помнил с детства: синий с красным персидский ковер, резная лестница, суровые лица бабушки и дедушки на портретах, висевших на стене. Но еще больше напоминали шабат моего детства запахи — аромат тушеного мяса и отварного изюма, сладкий запах корицы и имбиря.
В гостиной меня встретил дядя. Он сидел один и читал газету. Это было издание, специализировавшееся на вопросах акций и государственных ценных бумаг. Когда я вошел, он отложил ее.
— Бенджамин, — сказал он, поднимаясь с кресла, — я так рад, что ты пришел. Да, прекрасно, что ты пришел.
— Ты заманил меня, дядя, — с укоризной произнес я. — Ты не сказал, что пригласил меня на праздничный ужин шабата.
— Заманил? — улыбнулся он. — Я скрыл от тебя, какой сегодня день недели? Ты приписываешь мне большую хитрость, чем у меня есть. Не спорю, хорошо бы, если бы я был так умен, как ты думаешь.
Я хотел возразить, но тут вошла моя тетушка в сопровождении красивой женщины, на вид лет двадцати двух. Тетя София была привлекательной почтенной женщиной, слегка склонной к полноте и немного странной. Круг ее общения ограничивался исключительно евреями-иммигрантами, и она так и не выучилась как следует говорить по-английски. Подобно дяде, она одевалась так, как одевались в свое время в Голландии. Платье было сшито из тонкого черного сукна, с высоким воротником и длинными рукавами Ее волосы были зачесаны наверх, а на макушке красовался маленький белый чепец. Она напоминала женщину с полотна голландского художника прошлого века.
Она обняла меня и стала задавать вопросы на ломаном английском, на которые я отвечал на таком же ломаном португальском. Я изумился тому, насколько рад ее видеть. У нее была добрая душа, и в ее глазах не было осуждения, а лишь радость, что я пришел в ее дом. Она мало изменилась и была такой, какой я ее помнил.
— А это, — наконец промолвил мой дядя, обнимая красивую женщину, — твоя кузина Мириам.
Слово «кузина» было не совсем точным, поскольку Мириам была вдовой моего покойного двоюродного брата Аарона. Я практически ничего не знал об их браке, так как Аарон женился на ней, вернувшись из своего первого путешествия в Левант, когда я уже ушел из дому. Но Лондон не такой большой город, чтобы слухи не доходили. Мой дядя был ее опекуном, поскольку ее собственные родители умерли, когда ей было пятнадцать, оставив приличное состояние. Она вышла замуж за Аарона в семнадцать и осталась вдовой в девятнадцать. В расцвете лет и, очевидно, при деньгах она оставалась под крышей свекра.
У Мириам был типичный для евреев оливковый цвет лица, черные волосы, которые спадали кудрями, как у модных лондонских дам, и ярко-зеленые глаза. Ее платье цвета морской волны с желтыми нижними юбками тоже говорило о неравнодушии к столичной моде. Я не мог не подумать, что эта красивая женщина, имеющая достаточные собственные средства, находится в доме моего дяди как в ловушке и ждет избавителя. Состоянием я похвастать не мог, но подумал, что ее денег хватило бы на нас двоих, и чуть не рассмеялся при мысли о том, что, будучи евреем, собрался играть роль Лоренцо по отношению к Джессике.
Я отвесил низкий поклон.
— Кузина, — сказал я, чувствуя себя красноречивым и модным. Я был своенравным кузеном, вернувшимся в лоно семьи, и надеялся, что она сочтет меня интересным.
— Премного о вас наслышана, сударь, — сказала она с улыбкой, открывшей белые здоровые зубы.
— Вы делаете мне честь, сударыня.
— Мы в Англии, а не во Франции, Бенджамин, — сказал мой дядя. — Можно обойтись без формальностей.
У меня не было остроумного ответа, но этого никто не заметил, так как в этот момент постучали в дверь.
— Солнце зашло уже слишком давно, — сказал дядя, — чтобы Исаак открыл дверь.
Они с тетей поспешили встретить гостей.
— Разве кто-то еще должен прийти? — спросил я у Мириам, довольный, что выдалась возможность продолжить беседу.
— Да, — сказала она, нахмурив брови, что я поначалу принял на свой счет. Она обошла диван, на котором я сидел, и грациозно опустилась в мягкое кресло, стоявшее напротив. — Вы знакомы с Натаном Адельманом?
Я понял, что ее недовольство направлено на другого.
Я кивнул:
— Конечно, я слышал о нем. Важная персона.
Адельман приехал в Англию из Гамбурга вслед за двором короля Георга в 1714 году. Он, как и мой отец, былодним из немногих евреев, которые получили официальную лицензию брокера на бирже. Также он был богатым купцом, торговал с Ост— и Вест-Индией и с Левантом, а вдобавок имел закулисные связи с «Компанией южных морей» и даже с самим Уайтхоллом. Ходили слухи, что он был тайным советником принца Уэльского по всем финансовым вопросам. Это все, что о нем я знал, но недовольство, явно читавшееся на лице Мириам, говорило, что ей его общество неприятно.
Когда он вошел в комнату, все стало ясно само по себе. Он широко и радостно улыбнулся Мириам, которая была моложе его лет на тридцать. Адельман же всего пару лет уступал моему дяде. Невысокий, плотный, хорошо одетый мужчина, гладко выбритый, в длинном черном завитом парике — для всего света он выглядел таким же английским джентльменом, как любой другой завсегдатай респектабельной кофейни. Его выдавал только голос. Как и мой дядя, он, по всей видимости, много сил положил, чтобы избавиться от акцента. Однако в его случае легкий немецкий акцент давал некоторое преимущество при дворе короля-немца. Всем было известно, что Георг принципиально отдавал предпочтение родному немецкому языку. Адельман же отдавал предпочтение сыну короля Георга. Из-за своей преданности принцу Адельман попал в щекотливое положение, поскольку в то время принц и король враждовали, и Адельман лишился расположения монарха, которым, как говорили, пользовался в прошлом.
Мириам холодно кивнула, а я поднялся с места и низко поклонился, когда меня ему представили. Не требовалось быть профессиональным раскрывателем секретов, чтобы понять, какие взаимоотношения связывают людей передо мной. Адельман желал жениться на Мириам, Мириам же не имела никакого желания выходить замуж за Адельмана. Я даже не стал гадать, как мой дядя относился к этому ухаживанию.
После нескольких минут светской беседы о погоде и о политической ситуации во Франции снова раздался стук в дверь, известив о приходе последнего гостя. Дядя вышел и вскоре вернулся, дружески подталкивая в спину Ноя Сарменто — клерка, работавшего на его складе. Это был молодой человек с вежливым, но строгим выражением лица. Он был гладко выбрит и носил небольшой аккуратный парик. В одежде его, хоть и довольно высокого качества, преобладали блеклые тона, то же можно было сказать и о покрое его платья.
— Вы наверняка знаете мистера Адельмана. — сказал дядя.
Сарменто поклонился.
— Я имел удовольствие встречаться с ним много раз, — сказал Сарменто радостно, что не соответствовало его облику, — хотя не так много, как того желал бы.
Улыбка шла ему, как адмиральский мундир обезьяне. Хотя, вероятно, это неправильное сравнение, поскольку, уподобляя Сарменто обезьяне, следовало предполагать в нем нечто игривое и озорное. Ничего подобного. Более сурового человека я еще не встречал, и, хотя многие философы отказывают физиогномике в праве называться наукой, перед нами был человек, чей характер читался в острых и неприятных чертах его лица.
Адельман слегка поклонился, когда дядя представил меня таким образом, чтобы не упоминать моего принятого имени:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78

загрузка...